Вера для пришельца - Эмори Мур

могу без тебя», — шептали его губы. «Я не хочу быть без тебя. Если ты умрёшь — я умру следом. Но если ты будешь жить — я согласен стать никем. Просто человеком. Просто тем, кто любит тебя. Пожалуйста. Вернись».

Вера закричала.

Глава 36. Последний крик

Это был беззвучный крик — в серой пустоте не было звуков, — но он разорвал тишину. Разорвал оцепенение. Разорвал чары Сердца.

НЕТ! — кричала она всем своим существом. Я НЕ СДАМСЯ! Я НЕ ОСТАНУСЬ ЗДЕСЬ! Я НУЖНА ЕМУ! Я НУЖНА ИМ ВСЕМ!

Серая пустота задрожала. Сердце — огромное, древнее, всезнающее — впервые за тысячи лет почувствовало что-то похожее на удивление. Оно не понимало. Оно не могло понять. Любовь? Жертва? Надежда? Это были чуждые ему понятия. Оно знало только пустоту. Только конец. Только «никак».

ЗАЧЕМ? — снова спросило оно, и в этом вопросе было искреннее непонимание. ЗАЧЕМ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ БОЛЬ? ЗАЧЕМ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ СТРАДАНИЕ? ЗАЧЕМ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ ЖИЗНЬ, ЕСЛИ В КОНЦЕ ВСЁ РАВНО БУДЕТ СМЕРТЬ?

— Потому что, — ответила Вера, и голос её — беззвучный, но полный силы — разнёсся по серой пустоте, — жизнь — это не конец. Жизнь — это то, что происходит до. Каждое мгновение. Каждый вдох. Каждая улыбка. Каждая слеза. Каждое «люблю». Да, в конце будет смерть. Будет пустота. Будет «никак». Но до этого — будет жизнь. И она стоит того, чтобы за неё бороться.

Сердце молчало. Оно не понимало. Но оно чувствовало. Что-то новое. Что-то, чего не было в нём с самого начала времён. Сомнение.

А Вера продолжала:

— Ты говоришь, что всё — пыль. Что любовь — иллюзия. Что надежда — самообман. Но посмотри на меня. Я здесь. Я жива. Я чувствую. Я люблю. И этого достаточно. Этого больше, чем достаточно. Потому что пока я чувствую — я существую. Пока я люблю — я живу. И ты не можешь отнять у меня это. Не можешь заставить меня поверить, что это не имеет смысла. Потому что смысл — не в конце. Смысл — в пути.

Сердце дрогнуло. Впервые за тысячи лет — по-настоящему дрогнуло. По его поверхности — если можно было назвать поверхностью эту сгустившуюся пустоту — пошли трещины. Тонкие, светящиеся. Не серым — другим светом. Фиолетовым. Цветом жизни. Цветом любви. Цветом надежды.

Вера почувствовала, как к ней возвращаются силы. Не её собственные — те, что вливал в неё Кейрос. Его любовь. Его жертва. Его вера в неё. Они текли по знаку на руке, заполняли её изнутри, вытесняли серую пустоту.

Она смогла пошевелить пальцами. Потом рукой. Потом всем телом. Она больше не была парализована. Она была свободна.

— Я не останусь здесь, — сказала она твёрдо, глядя прямо в сердце пустоты. — Я забираю их. Всех троих. Елену. Марию. Светлану. Они не принадлежат тебе. Они принадлежат жизни. И я верну их.

Сердце задрожало сильнее. Трещины на его поверхности расширялись, из них лился свет — не серый, а разноцветный. Красный, синий, зелёный, жёлтый. Все цвета жизни, которые серая пустота поглотила за тысячи лет. Они возвращались. Они требовали свободы.

ТЫ... НЕ МОЖЕШЬ... — голос Сердца стал слабее, неувереннее. ОНИ... МОИ... ОНИ ВСЕГДА БЫЛИ МОИМИ...

— Нет, — ответила Вера. — Они всегда были своими собственными. Просто ты заставило их забыть об этом. Как заставило забыть меня. Но я вспомнила. И они вспомнят.

Она подняла руку — ту, на которой горел фиолетовый знак. Он пульсировал теперь ярко, сильно, в такт сердцу Кейроса, которое билось где-то там, за гранью серого мира. Вера направила всю энергию, всю любовь, всю надежду, что были в ней, на Сердце.

— ОТПУСТИ ИХ!

Это был не крик. Это была команда. Приказ. Слово, наполненное такой силой, что серая пустота вокруг начала рушиться. Трещины побежали во все стороны — по Сердцу, по мгле, по самой ткани серого мира. Сквозь них пробивался свет — яркий, живой, настоящий.

И Сердце... отпустило.

Вера почувствовала это мгновенно. Словно невидимые цепи, державшие её, Елену, Марию, Светлану — всех, кто был заперт здесь, — разомкнулись. Серая пустота начала отступать, сжиматься, терять силу.

ТЫ... СИЛЬНЕЕ... ЧЕМ Я ДУМАЛО... — голос Сердца был уже едва слышен. НО ЭТО... НЕ КОНЕЦ... Я ВСЕГДА БУДУ ЗДЕСЬ... В КОНЦЕ ВСЕГО... Я ЖДУ...

— Жди, — ответила Вера. — Но не сегодня.

И она рванулась вверх — или туда, где был выход, где была жизнь, где был Кейрос. Серая мгла цеплялась за неё, пыталась удержать, но Вера больше не была слабой. Она несла в себе свет. Любовь. Надежду. Всё то, что Сердце не могло понять и поглотить.

Вокруг неё, в серой мгле, она видела другие огоньки — слабые, но живые. Елена. Мария. Светлана. Они тоже освобождались. Тоже поднимались. Тоже возвращались к жизни.

И впереди, в самом конце этого бесконечного серого туннеля, Вера увидела свет. Яркий. Фиолетовый. Свет её знака. Свет Кейроса. Свет дома.

Она рванулась к нему из последних сил — и мир взорвался.

Глава 37. Возвращённые

Сознание возвращалось к Вере медленно. Она словно бы всплывала из глубин тёмного, бесконечного океана к поверхности, где ждал свет. Она чувствовала своё тело — тяжёлое, чужое, непослушное. Каждая мышца ныла, каждая кость помнила холод серой пустоты, каждая клетка кричала о том, через что она прошла. Но она была жива. Она дышала. Сердце билось — ровно, сильно, в такт другому сердцу, которое она слышала совсем рядом.

Кейрос.

Он держал её в объятиях, сидя на холодном каменном полу хранилища. Его руки, всегда такие сильные и уверенные, теперь дрожали. Его дыхание было прерывистым, как у человека, который пробежал огромное расстояние и только сейчас позволил себе остановиться. От него пахло пылью, потом и чем-то ещё — тем самым, древним, космическим, что всегда было его сутью. Но теперь этот запах стал слабее, тоньше, будто разбавленный чем-то простым и земным.

— Ты здесь, — прошептал он, и голос его был хриплым, надтреснутым, но полным такого облегчения, такой благодарности, что у Веры защипало в глазах. — Ты вернулась. Моя Вера. Моё спасение. Ты вернулась ко мне.

— Вернулась, — выдохнула она, с трудом шевеля пересохшими губами. — А ты... что ты с собой сделал, Кейрос? Твои волосы... твоя сила...

— Не важно, — перебил он, прижимая её к себе крепче. —