Танненберг - Константин Градов

Сорока пожевал пустыми губами, помолчал, будто и сам, как тот солдатик, ждал ответа, и продолжил уже за фельдфебеля — степенным, обстоятельным баском:

— «Кормят, милок, как не кормить, там не наша интендантская служба. Только, сказывают знающие люди, всё одной манной кашей, на воде, без приварку и без чарки, а начальство там сплошь архангелы — построже нашего полкового фельдфебеля будут, и в отпуск не пускают вовсе». Молодой подумал-подумал, повздыхал, на пальцах посчитал, да и говорит: «Не-е. Тогда я, дядя, пожалуй, тут покуда повоюю ещё малость».

Засмеялись. Но не так. Совсем не так, как смеялись прежде, в светлые дни на пыльном марше, до мешка, до этого болота. Коротко засмеялись, надсадно, нехорошо, и смех оборвался почти сразу, будто всем разом сделалось совестно смеяться тут, в этой могильной темноте, над свежими своими непогребёнными, оставленными по дороге, со смертью за каждым чёрным кустом. Слишком близко была нынче та манная каша. Слишком впору, слишком по живой мерке пришлась солдатам байка, что в светлый день рассмешила бы их до слёз, до колик, до икоты. Смех погас, как гаснет с шипением брошенный в воду уголёк, и наступила тишина, и в этой тишине весёлая, в общем-то, побасенка повисла, как пьяный смех на чужих похоронах.

Сорока почуял это раньше всех, первым. Ту черту, за которой смех перестаёт держать людей и сам начинает ранить хуже железа, он чуял нутром, спинным мозгом, — и оттого замолчал на полуслове. Не стал вытягивать байку дальше, добивать её другой шуткой через силу, как сделал бы балагур поглупее: измученный, стоящий на краю человек фальши не прощает и за весёлость через силу платит презрением. Сорока пыхнул пустой, давно незажжённой, холодной трубкой — так, для одной привычки, — помолчал в темноте и сказал уже совсем другое, тихо, без всякой улыбки в голосе.

— А только ничего, братцы. Ничего. Бывало и хуже нашего, а вон они мы — живы покуда, дышим. Дорога под ногами есть, ноги покамест держат, командир тропу знает и не плутает. Спите. Отдыхайте, покуда дают. Силы берегите: завтра они ох как сгодятся, все до капли.

И это подействовало вернее всякой байки, любого складного слова. Люди затихали — успокоенные уже не шуткой, не смехом, а этой простой, твёрдой, ни на чём особом не основанной верой бывалого, видавшего виды человека; и засыпали один за другим, отпуская дневной страх, и темнота сосняка полнилась их сонным, чуть успокоившимся, выровнявшимся дыханием. А я сидел, прислонясь спиной к смолистой, нагретой за день сосне, и думал об одном: Сорока нынче впервые за всю войну, на моей памяти, не довёл свою байку до смеха. Сменил смех на веру, потому что смех уже не держал, надломился под тяжестью. Раньше держал, тащил людей не хуже волокуши, а теперь нет, кончился. И этим одним было сказано всё про то место, куда мы с ним зашли.

Я и сам чуял эту перемену в людях по сотне мелких, неприметных постороннему глазу примет. Меньше стало пустых разговоров на привалах, меньше беззлобной, привычной солдатской матерщины, что течёт сама собой, меньше того цепкого, упрямого огонька в глазах, что и отличает живого человека от бредущего на одних ногах тела. Люди уходили в себя, замыкались наглухо, берегли слова, как берегут последние спички. Они ещё шли, ещё несли на себе раненых, ещё слушались команды — но что-то главное в них притухало с каждой пройденной верстой, оседало, и притухала прежде всего надежда дойти. Дорогу-то я знал; работа моя была теперь не дорогу искать по карте, а не дать этой надежде угаснуть в людях совсем, до конца, — подкармливать её хоть малым, хоть крохой: спокойным, ничего не выражающим лицом, ровным негромким словом невпопад, тем простым, что сам не сажусь и не сплю, когда все спят. Командир в окружении — это вовсе не тот, кто знает дорогу. Это тот, в чьё лицо смотрят снизу вверх, когда своя собственная надежда уже на исходе, скребёт по дну. И лицо это, что бы ни творилось там, внутри, под ним, держат ровным и спокойным до самого конца.

Я обвёл медленным взглядом спящую гриву. В скудном, неверном свете ущербной луны, что нет-нет да и пробивался сквозь чёрные кроны сосен, лежали вповалку люди — мои и прибившиеся, свои и чужие, ставшие за эти трое суток своими, — без малого четыре сотни живых душ, доверивших мне, прапорщику из недоучившихся студентов, с чужим именем на погонах и чужими часами на груди, единственное, что у них ещё оставалось своего: надежду дойти до конца живыми. Не спал один Сорока: сидел поодаль на корне, посасывал свою холодную, пустую трубку и глядел, не мигая, в темноту, в ту сторону, откуда мы пришли и куда нам идти. И бодрствовал он, я знал, не зря, не от бессонницы стариковской — чуял, видать, нутром то же, что и я: что завтрашний день будет из тех редких, тяжёлых дней, после которых считают уже не пройденные за сутки вёрсты, а оставшихся в живых.

Не все, кто спал сейчас вокруг меня на этой тёплой сухой гриве, доверчиво и тяжело дыша в темноту, увидят своих, дойдут до них. Это я знал твёрдо — не по карте на сей раз, а по простому, грубому счёту войны, который усвоил давно: столько живых людей сквозь столько гиблых вёрст, через заслон, даром, без платы, не проводят, не бывает того. Кому-то из них завтра, а кому послезавтра суждено остаться в этой чужой, кислой земле навсегда, лечь в неё, и я не ведал, не мог знать, кому именно из спящих. Наутро предстояло снова подниматься на ноги первым и идти дальше, на юг, к своим, через всё то, что лес и болото держали для нас про запас, в рукаве.

А держали они, надо думать, заслон. Где-то там, впереди, на сухой гриве посуше нашей или у тихой переправы через речку, на единственном нашем пути на юг сидел сейчас германец — не случайный, заплутавший секрет, а заслон, поставленный нарочно, с умом, чтобы добивать выходящих из мешка на последнем их шаге к спасению, когда сил уже нет вовсе. Так бы и я сам сделал на их месте, не иначе, и они, надо полагать, не глупее меня, своё дело знают. Через этот заслон нам предстояло пройти, никуда не деться, потому что иного пути на юг не было и не будет, а такое, известно,