Танненберг - Константин Градов

дешевле и спрашивалась легче. В тёплой избе для такого счёта, надо думать, и слово сыскали бы погладче — «потери ожидаемые», скажем, — и подшили бы к делу одной чистой строкой; да только эти ожидаемые потери пойдут сейчас на гряду своими ногами, и фамилии у них покуда живые.

Я собрал старших — Зотова, Сороку, унтеров, — присел на корточки в палой хвое и обломанным прутиком начертил им прямо на голой земле гряду, болото с обеих сторон, горловину посерёдке и оба германских пулемёта двумя крестиками по краям. Унтеры сгрудились над чертежом плотным кольцом, заслоняя его плечами и спинами от ветра, дышали в затылок друг другу и молчали. Замысел я выложил коротко, без лишних слов: оба наших пулемёта развести по флангам и давить ими германские, не давать им поднять головы; гранатчиков, отобрав покрепче, послать ползком к самым окопам; а главную силу повести не в горловину, не в лоб на огонь, а вбок, в обход правым краем, по самой топкой кромке болота, там, где германец нас меньше всего ждёт и где у него на скате почти нет окопов. Зотов выслушал до конца, поскрёб ногтем щетину на скуле и сказал всего три слова:

— Дорого встанет, вашбродие.

Не возразил — прикинул на глаз цену, как мастеровой прикидывает на глаз тяжёлую, неподъёмную работу, за которую всё одно браться.

— Дорого, — согласился я. — Зато по своей цене. А просидим тут сложа руки — германец нам её сам выставит, не торгуясь, и со всех разом сдерёт.

Он подумал ещё мгновение и молча склонил голову: с этим спорить было нечего. Сорока за весь разговор не сказал ничего. Пыхнул разок пустой, давно холодной трубкой, поглядел на меня из-под седых, нависших бровей долго и тяжело — так не глядел он ни разу за всю эту дорогу — и отвёл глаза в сторону гряды. Тогда, в ту минуту, я не придал его молчанию никакого значения, мало ли отчего нахмурился старик.

Я расставлял людей по местам и каждому повторял дважды, кто за кем идёт и где залегает, и за этой привычной хлопотнёй вдруг поймал себя на странном: одно-единственное место во всей раскладке я обходил и упорно не называл вслух — то, где со своим максимом стоял Гулько. Будто назову — и тем накличу, накаркаю беду. Глупость, бабья примета, недостойная взрослого человека, — а прутик мой сам собою огибал его крестик на схеме, начерченной в серой пыли, и язык не поворачивался помянуть мальчишку в этом смертном расчёте.

Приказ к атаке я отдал ровно, не повысив голоса и не уронив его. Голос у командира в такую минуту дрожать не смеет ни на одну ноту — дрогни он хоть раз, и никакого заслона уже не надо: люди услышат эту трещинку и лягут сами, не дойдя. Уверенности во мне в ту минуту не было ни на грош, ни на полушку. Но я её им показал — всю, до последней капли, которой у меня не было. И они поверили. В этом, видно, и таится добрая половина всего нашего ремесла: отдавать людям ровно то, чего у тебя самого нет и взять неоткуда.

* * *

Толпой в лоб тут только лечь — и я не повёл толпой. Развёл людей по местам, как чертил: пулемёты на фланги, гранатчиков в траву, обходную к себе. Германцу с гребня видно было одно — что мы копошимся в опушке и вроде бы не лезем; пускай думает, что не решились.

Сорока пошёл со мной, в обходной группе. Зотов остался при пулемётах, на огне. Гулько был при максиме, вторым номером, как всегда и везде. Оставить бы его в тылу, при раненых, — да не успел: закрутилось всё разом.

Я залёг в траве на левом краю опушки, с обходной за спиной, и ждал, пока наши пулемёты возьмут гряду на прицел. Трава была мокрая, холодила сквозь шинель; пахло прелым листом и болотом. Сердце шло ровно, тяжело, как перед всякой такой минутой. Я считал про себя — медленно, до десяти, чтобы дать пулемётчикам поймать гребень, — и на счёт махнул рукой.

— По германским пулемётам — огонь! Обходная, за мной!

Гранатчики уже уползли вперёд, в высокую траву, — четверо отобранных, покрепче да половчее, с гранатами — своими и трофейными германскими — за пазухой и по карманам. Обходная сбилась за мной в цепочку, втянула головы в плечи. Наши пулемёты ударили с двух флангов сразу. Германские отозвались, захлопали зло и часто. Гряду заволокло пороховым дымом. Мы двинулись вдоль болота, пригнувшись, по вязкому скользкому краю; ноги уходили в жижу по щиколотку, при каждом шаге чмокало, сапог едва выдирался обратно, и идти приходилось не быстрее, чем брести в воде. Кусты по краю топи были редкие, чахлые, прятали плохо. Германец заметил наш обход не сразу, а как заметил — развернул на нас один пулемёт. Засвистело, защёлкало по веткам, по чёрной воде, по людям; вода вскидывалась мелкими фонтанчиками, будто по ней хлестало дождём. Кто-то падал — мягко, без крика, лицом в осоку. Я не оглядывался: оглянёшься — невольно встанешь, встанешь — ляжешь сам. Только вперёд, только на сближение, там одно спасение.

Обходная группа таяла на ходу. Болото справа не давало рассыпаться шире, и германский огонь находил нас в редких кустах одного за другим. Сзади вскрикивали и падали, кто-то звал на помощь и не получал её. Останавливаться было нельзя. Остановишься — ляжет вся группа, а так гибли немногие, и шли остальные. Мы доползли до подножия гряды — туда, где правый край сбегал к самой топи и германских окопов почти не было, — поределые, мокрые, в грязи по локоть. Доползли. За спиной, в кустах, остались лежать те, кем за это плачено.

Гранатчики тем часом подобрались к окопам под самым огнём. Я видел снизу, как один из них привстал, размахнулся коротко, из-за плеча, и тут же залёг. Бахнуло наверху раз и другой, гулко, и следом, чуть погодя, ещё раз. Над бруствером взметнулась земля. Левый германский пулемёт поперхнулся на середине очереди и смолк. Вот он, единственный миг, — другого не будет, не дадут.

Я перевёл дух, обтёр о шинель мокрую ладонь, перехватил наган поудобнее.

— В штыки! За мной, на гряду! Без крику, береги дых!

Поднялись и кинулись вверх по сыпучему