Переломный год - Роман Смирнов

Ему было тридцать пять лет. С Халхин-Гола — четвёртый год в армии. Из них полтора — на этой войне. Из полутора — девять месяцев в резерве, без единого выстрела. Из ста двенадцатого полка не ушёл ни один снаряд в сторону противника с мая сорок второго. Солдаты это знали. Офицеры — тоже. Никто не спрашивал почему: не принято. Но Яков видел, как на него смотрят, когда он проходит мимо орудий. Не с жалостью, не со злостью. С пониманием. Они знали, чей он сын, и знали, что это значит. Он это видел и ничего не мог с этим сделать.

Теперь мог.

Подполковник Гречко пришёл в двенадцать тридцать. Снял тулуп, сел, прочитал приказ.

— Карельский. — Гречко положил лист на стол. — Финны подписали.

— Да.

— Значит, дивизии идут на юг. Или в центр. — Гречко помолчал. — Никополь или Двина.

Яков не ответил. Он не знал и не мог знать.

— Дивизион — это хорошо, — сказал Гречко. — Командира батареи у нас хватает. Командиров дивизионов — нет.

— Я батарейный командир.

— Вы артиллерист, Яков Иосифович. Вы умеете считать. Дивизион — это та же батарея, только задач в три раза больше и спать в три раза меньше. Справитесь.

— Спасибо.

Гречко встал, надел тулуп.

— Сто двенадцатый полк вас будет помнить. — Он застегнул верхнюю пуговицу. — Не за стрельбу — за то, что люди сыты и землянки сухие. На фронте это ценится не меньше.

Вышел. Яков остался один.

В два часа он начал передачу дел. Вызвал командиров батарей, продиктовал порядок. Документация, имущество, пристрелочные карты, журналы. Старший лейтенант Чумаков, командир второй батареи, принял временное командование. Чумаков был из Саратова, молчаливый, точный, и Яков знал, что при нём ничего не потеряется.

Передача заняла два дня. Двадцать восьмого, в шесть утра, Яков вышел из землянки с вещмешком и чемоданом. Чемодан был тот же, с которым он приезжал к отцу второго января. В нём лежали бритва, смена белья, тёплые портянки, книга — «Война и мир», четвёртый том, заложенный на двести шестой странице — и письмо от Юли, полученное в ноябре. Больше ничего.

На выходе из расположения стоял часовой, рядовой Кириллов, восемнадцати лет, из Тамбова. Яков знал его — знал всех в полку, потому что девять месяцев без дела дают время узнать каждого.

— Товарищ капитан, машина подана.

Полуторка стояла с заведённым мотором. За рулём — ефрейтор из автороты.

Яков забросил вещмешок в кузов, чемодан взял с собой в кабину. Сел. Закрыл дверь.

Полуторка тронулась. Землянки, капониры, орудия под маскировочными сетями поплыли назад. У крайнего капонира стоял расчёт первого орудия первой батареи и смотрел. Наводчик Филатов поднял руку. Яков поднял в ответ.

Дорога на Воронеж шла через поле, мимо сгоревшей деревни, от которой остались три печные трубы и колодезный журавль. Снег вокруг труб был серый от золы. Деревня сгорела в июле сорок второго, и с тех пор никто её не отстраивал, потому что строить было некому.

В Воронеже Яков сел на поезд до Москвы. Из Москвы — пересадка на Петрозаводск. Трое суток пути.

В вагоне было восемь офицеров: пять пехотных, артиллерист, сапёр и военврач. Все ехали на Карельский, все на переформирование. Разговоры были обычные: куда ставят, какие орудия, что слышно. Артиллерист, капитан Белозёров, оказался знакомым — учились в одной школе, хотя в разные годы. Белозёров ехал принимать дивизион в том же полку.

— Значит, соседями будем, — сказал Белозёров.

— Выходит, так.

— Ты откуда сейчас?

— Сто двенадцатый, Воронеж.

— Долго там?

— Девять месяцев.

Белозёров кивнул и больше не спросил. Он был из тех, кто понимает паузу.

Ночью Яков лежал на верхней полке и не спал. Вагон качался, колёса стучали, за окном шла темнота, иногда прерываемая фонарём на полустанке. Он думал о втором января. О чае на даче, о том, как отец стоял у окна и впервые за всю жизнь объяснял, а не распоряжался. О том, как сам сказал «Никополь не возьмём в лоб», а отец ответил: «Весной посмотрим». Тогда это звучало как отговорка. Теперь, с приказом в кармане гимнастёрки, звучало иначе. «Посмотрим» означало: уже решил.

Поезд шёл на север. За окном было темно. Фонарь на полустанке мелькнул и погас.

Двадцать девятого января, в семь вечера, Волков сидел в кремлёвском кабинете и читал доклад Василевского. Четырнадцать страниц, три варианта применения пятнадцати дивизий с Карельского: юг, центр, комбинированный. Василевский рекомендовал комбинированный: девять дивизий на Никополь, шесть на Двину. Эшелонная ёмкость позволяла начать переброску восьмого февраля. Никополь — начало марта. Двина — конец марта, начало апреля.

На столе стоял чай в подстаканнике, без сахара. Рядом — блокнот с записями за день. Пять пунктов: «Василевский — комб. вариант, утвердить». «Майский — встреча с Криппсом 25.01, одиннадцать пунктов переданы, ответ 1–2 февраля». «Коллонтай — комиссия в Хельсинки с 3 февраля, Ундéн подтвердил». «Курчатов — графит 12 из 40, задержка на электродах, срок не сдвигается». И пятый, без текста, только дата: «1945».

В семь двадцать вошёл Молотов. Без вызова — по вечерней договорённости.

— Читали Василевского?

— Читал. Комбинированный. Утвердить.

Молотов сел. Снял пенсне, протёр. Надел.

— По Англии. Майский передал: Криппс принял одиннадцать пунктов, девятый снят без возражений. Просит неделю на согласование внутри группы. Ожидаемый ответ — первое-второе февраля. От себя Майский добавляет, что обстановка ухудшается. Парламент заседает через день. Оппозиция готовит вотум недоверия Черчиллю, ориентировочно в середине февраля. Если Черчилль проиграет голосование, новый кабинет начнёт переговоры с Беком.

— В течение?

— Месяца. Может быстрее.

Волков отодвинул доклад. Взял стакан, отпил. Чай остыл.

— Давайте подумаем дальше. Черчилль проигрывает. Новый премьер идёт к Беку. Бек потребует признание плацдарма, демилитаризацию южного побережья, вывод флота из пролива. Англия примет, потому что выбора не будет. Через три-четыре месяца Бек контролирует Ла-Манш, английские порты и промышленность. Формально — суверенитет. Фактически — протекторат.

— Это вероятный сценарий, но не единственный, — сказал Молотов. — Черчилль может удержать голосование. Или удержит, но с условием — пригласит в кабинет людей из группы Криппса, и тогда сделка с нами получит официальный статус. Тогда Англия продержится. Может быть, не выиграет, но продержится.

— Может. Но я считаю, что не продержится. Сассекс расширяется. Ракеты бьют. Флот выбит. Тангмер восстановлен, но южная авиация потеряла треть машин за три недели. У них нет ни резервов, ни времени, ни Америки. Радар, который мы получим от Криппса, поможет нам, но