Снарядный голод - Константин Градов

к вечеру, двое ещё дышали, и лучше бы не дышали, — и лица у них были синие, и на губах у них стояла розовая пена, и они не могли ни лечь, ни сесть, ни вздохнуть, и хватались за грудь, и разевали рот, и в горле у них клокотало.

Я стоял и глядел, и меня держали за то, чтоб я не пошёл вниз. Вниз мне было нельзя, а стоять и глядеть было можно.

Из шестнадцати живых на ноги к весне встали, я после узнавал, человек восемь; прочие ушли в тыл и по госпиталям, и что с ними сталось, не знает никто. В сводке за тот день в графе убитых стояло шесть; шестнадцать проходили другой строкой — отравленные и эвакуированные.

Один из шестнадцати живых был Ерошка.

Сидел он на снегу у выхода, куда его выволокли, и кашлял — так, будто хотел выкашлять что-то, чего в нём не было, и не мог, и заходился, и после этого дышал с присвистом, и глядел на меня снизу молодыми, налитыми кровью глазами, из которых текло.

Увидев меня, он попробовал доложить.

Подошёл батальонный — значит, надо встать и доложить, его этому учили два года. Он попробовал на четвереньках. Его вырвало кровью.

— Лежи, — сказал я.

Он лёг, и я стоял над ним, и надо было что-то сказать, и я перебрал в уме всё, что в таких случаях говорят командиры, — и всё оно было про то, что он не виноват, а он был виноват, и он это знал лучше меня, и утешать его этим значило бы отнять у него последнее, что у него осталось.

— За что вы их? — спросил он, когда отдышался, и я не сразу понял, что он извиняется. — Я, ваше высокоблагородие… я их в ход загнал. Как учили. Я думал — там переждём.

Ответа у меня не нашлось.

Он сделал ровно то, чему его учили два года. Он был хороший ефрейтор, он берёг людей, он загнал их в укрытие и велел сидеть, и всякий унтер в русской армии в ту ночь сделал бы то же самое, и от этого шестеро задохнулись.

А в темноте, когда пошло, из него вылезло то, что было глубже вешек.

— Ты не в ход загнал, — сказал я наконец. — Ты в яму загнал. Я тебе про яму говорил.

— Говорили, — согласился он и закашлялся.

К двум часам мне доложили из четвёртой.

У Ольшанского было девятнадцать. Не убитых — отравленных, тех, кто вышел, дошёл и сел, а через час начал кашлять и уже не переставал. Их вывели всех до одного, они не легли в яму, и всё-таки девятнадцать: повязки у них были мочены водой, а вода хуже.

Гипосульфит шёл по другой ведомости.

Ольшанский принёс этот доклад сам.

Он стоял передо мною застёгнутый на все пуговицы, как всегда, — он и в тот день был застёгнут, — и держал лист, и лист у него подрагивал, чего я за ним прежде не замечал.

— Девятнадцать, — сказал он. — Из них четверо не встанут.

— Вижу.

— Ваше высокоблагородие. — Он помолчал. — Я вас третьего дня спросил, кто так распорядился. Вы мне сказали: никто.

— Сказал.

— Я тогда принял. — Он поглядел на меня, и я увидел, что глаза у него красные, и не от газа: кадровая вышла вся, и он вышел с нею, и повязка у него была мокрая, как у всех. — А нынче не принимаю. Так не бывает, чтоб никто. Кто-то же выписал соду. У соды есть фамилия, и у ведомости есть номер, и я хочу их знать.

— Зачем?

Он не ответил сразу.

— Затем, что я двадцать лет служу, — выговорил он наконец. — И у меня за двадцать лет всякий раз, как что-нибудь выходило скверно, был человек, с которого спрашивали. Иной раз не тот. Но был. А вы мне говорите — никто. Так я, ваше высокоблагородие, не умею. Мне надо знать, на кого мне это класть.

Я мог бы разложить перед ним всю цепь, как раскладывал её Бунакову на зелёном сукне. Вместо этого спросил:

— Я могу назвать четыре фамилии. Хотите?

— Хочу.

Я назвал. Ольшанский записал их аккуратным кадровым почерком. Ни он, ни я не ждали, что кого-нибудь из четверых отдадут под суд: каждый исполнил свою часть, а девятнадцать человек его роты всё равно кашляли кровью.

Я поглядел на восемнадцать вешек в низине. Они сделали своё: большая часть батальона вышла. По штабному счёту шестеро мёртвых и менее сотни отравленных против того, чем кончался газ у неподготовленных, означали, что мы справились.

Для меня этот итог не округлялся. Шестеро оставались шестью фамилиями.

Не прошло двух часов после рассеивания основной волны, как с бугра закричали.

Я поднялся и сперва глядел не туда — в низину, а надо было за неё.

Кричал новый наблюдатель; Свиягин лежал у перевязочного пункта. Смена успела дойти на пост прежде, чем немец показался.

Молоко в низине уже осело и лежало по дну белым, и над ним было чисто, и в этом чистом, на той стороне, из немецкой траншеи выходили.

Они выходили не спеша, и было их много.

Первая цепь встала, разомкнулась и пошла, и за нею вставала вторая. Они шли прямо через своё, через ту землю, которую сами и залили, в масках — я разглядел в стереотрубу эти рыла, круглые стёкла, барабаны на месте рта. Человеческого в них не осталось, и глядеть на них оказалось трудно.

Они шли на нас, по газу, а мы стояли в газу и без масок.

Вот тут я и понял, зачем немец выдержал короткий промежуток после выпуска.

Он выждал, пока основная волна уйдёт с открытого склона и наши посты смешаются при выносе отравленных. Полтора часа хватило, чтобы ослабить строй, но не дать нам восстановиться. В низинах газ ещё держался, поэтому немец шёл в масках.

Он и это посчитал.

— Батарею, — сказал я.

Связной побежал.

Батарея была за спиной, в перелеске, в полуверсте — та самая, ради которой нас сюда и растянули, и которую мои четыре роты всю осень прикрывали с обоих боков, ползая по мокрому снегу, чтоб она могла стрелять.

Свиридов ответил через четыре минуты, и ответ его я запомнил дословно: он не сказал ни одного лишнего слова.

— Шесть по