Снарядный голод - Константин Градов

Званцев поглядел на него, потом на меня.

— Вы его знаете, — сказал он Нелидову. Не спросил — сказал.

— Знаю.

— И ежели не состоится?

— Тогда я и подпишу, — ответил Нелидов. — Моей рукой писано, с меня и спрос.

Званцев подумал ещё, потом придвинул к себе тетрадь, прочёл написанное и вернул.

— Пишите. — Он вернул тетрадь. — Только, Нелидов, знайте: я вам это припомню, ежели не состоится.

— Знаю, — согласился Нелидов. — Припомните.

Он сказал это так спокойно, что я понял: он всё посчитал заранее.

Он записал, и я стоял и глядел, как мой месяц ложится в чужую тетрадь чужим почерком, — сжатый в четыре строки, без меня, без гари, без Дёгтева, без двух бочек соды, — и как оно теперь поедет в одиннадцать батальонов к людям, которых я не увижу.

Именно этого я и хотел.

Диктовал я до третьего часа ночи.

Нелидов писал и переспрашивал редко, и по тому, что он переспрашивал, я видел, что он понимает больше, чем я ему говорю. Званцев сидел рядом и слушал, и раза два вставил своё, и оба раза дельно.

Мы кончили, и я вышел проводить их до коновязи, и на воздухе Званцев вдруг задержался.

— Капитан. Дёгтев ваш что мне ответил, помните, я спрашивал?

— Не помню, чтоб вы мне передали.

— Не передал. — Званцев натягивал перчатку и глядел не на меня, а на свою руку. — Я его спросил: как ты знал, чего от тебя командир хочет. А он мне: «А он не хочет. Он сказал, чего надо к какому часу. А хотеть — это моё дело». — Полковник дёрнул перчатку. — Вот это я, капитан, и записал.

Он сел на коня и уехал, а я остался стоять.

Ветер шёл ровно и не сильно, с запада, и тянул на нас, и в этом ветре было тепло, которого не должно быть в конце ноября.

Гужев вышел из темноты — он всегда откуда-нибудь выходил — и стал рядом, и тоже поднял голову.

Мы постояли.

Внизу, в низине, у выходов стояли бочки — две на четыре роты, — и возле них ходил часовой, и от бочек несло содой. Дальше, за низиной, за нашей проволокой в полтора ряда, за его проволокой в три ряда со спиралью, в его передней траншее, закопанные и обложенные мешками, стояли ряды, и от них шли трубы, и трубы были выведены за бруствер, и при них сидели люди и ждали.

Между нами было четыреста шагов и один ветер.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Гужев. — Муть-то опустилась.

— И что?

— А то, что нынче ночью самое оно и есть, — ответил Гужев. — Ежели он ждал — так он ждал этого.

Глава 15

«Ветер с той стороны»

Он пустил его в пятом часу утра, перед рассветом.

Наблюдателем в ту ночь стоял ефрейтор из михеевской роты, фамилии которого я тогда не знал, а после узнал и запомнил: Свиягин. Он не спал и глядел, и он увидел.

Из немецкой траншеи, вдоль всей её длины, поползло низкое.

Не туча. Туча — это вверху, а это шло по земле, и оттого его и не сразу поняли: точно из-под бруствера пустили пар, будто там разом затопили сорок бань. Оно поднялось на сажень, легло и потекло — медленно, вровень с шагом идущего человека, — и в предрассветной серости было оно желтовато-зелёным, а вернее сказать, было оно цвета, которого в природе нет.

Свиягин не стал думать, туман это или не туман.

Он дёрнул за проволоку, и над бугром пошла ракета, и следом ударили три коротких по рельсу — тот самый сигнал, которым мы поднимали роты на тревогу шестой раз за неделю, и который они уже ненавидели.

Меня подняли на второй ракете.

Я выскочил из землянки, и в лицо мне толкнуло ветром, — и в этом ветре я ничего не почуял, — до нас ещё не дошло. И вот эти секунды, покуда я стоял и ничего не чуял, были самые скверные за всю мою войну: я знал, что оно идёт, и не мог его увидеть, и мне надо было отдавать приказы про то, чего я не видел.

Новых способов на ходу я не выдумывал. Повторил условленное: газовая тревога соседям и в дивизию, батарее — заранее назначенная цель у немецкой передней траншеи, ротам — вверх по своим выходам, перевязочному — на верхний склон. Связь проверяла исполнение, как при всякой тревоге. Вешки, ступени, марля и две бочки на четыре роты теперь должны были работать сами; командиру оставалось закрывать те места, где план рвался.

Оно пришло в низину первым.

При тихом ветре это облако держалось у земли и стекало в низкие места. По цвету и действию мы считали его хлором, хотя химического анализа на позиции никто не делал. Первой оно заполнило низину у ручья, воронки, ходы сообщения и землянки.

В том и была вся штука, и я неделю не мог придумать, как это сказать людям, не сказав слова «газ».

Солдата два года учат: свистнуло — падай, ложись, лезь в яму, вжимайся. Это спасает от осколка, от пули, от всего на свете. А тут яма убивала. Тут надо было делать ровно наоборот всему, чему тебя учили и что у тебя уже въелось в спину: не вниз, а вверх. Не в укрытие, а на открытое. Вылезть и бежать в гору, под пули: пуля — может быть, а это — наверное.

Дёгтев поднял своих на счёте, которого я не считал.

Они пошли не в ходы — из ходов. Вверх. По вешкам. По номерам.

Оно дошло до них на середине.

Что оно такое, я узнал в тот же день, на себе, потому что до бугра тоже дошло — краем, редким, слабым. Хватило.

Сперва это не запах. Сперва это будто в горло сунули щётку. Кашель идёт сам, ты его не начинаешь — он тебя берёт и трясёт, и ты гнёшься, и не можешь остановиться, и от этого дышишь чаще, а дышать чаще — это как раз то, чего нельзя.

Глаза заливает. Не слёзы — вода, и режет так, что не разлепить.

И