Снарядный голод - Константин Градов

и я вам её перепашу за полчаса, и никаких у вас не будет ни труб, ни катков, ни забот. — Он помолчал. — Так что глядите, ваше высокоблагородие. Глядеть — это всё, что нам с вами покуда отпущено.

Запах поймали в низине у ручья, и поймал его не я.

Низина эта шла у нас поперёк участка, между кадровой и остатками, — сырое место, ольшаник, ручей, не замерзающий даже в мороз, потому что бьют ключи. Ходить там было удобно и тихо, и потому там и ходили: связные, охотники, всякий, кому надо было пройти вдоль фронта незаметно.

Гужев пришёл ко мне сам, с бечёвкой на ладони, и стал, и молчал, и по тому, как он молчал, я отложил бумаги.

— Ваше высокоблагородие. В низине хлоркой тянет.

— Как хлоркой?

— А как в больнице. — Он подумал. — Или как бельё мочат. Слабо тянет, и не всё время. Порывом дунет — и есть. И нету.

— Когда?

— Нынче поутру. Я стоял, глядел на воду. Над бруствером тянуло по-старому, от нас, а в самой низине вдруг дунуло вдоль ручья, от его стороны, — и вот. С минуту, может. После тяга легла обратно, я ещё ждал — не повторилось.

Гужев был мужик, каменщик, десятник; он прожил сорок с лишним лет на воздухе и различал запахи так, как я различаю почерки.

— Пойдём.

Мы прошли низину до конца и ничего не унюхали: ветер стоял. А в самом низу, у воды, где ольшаник, Гужев остановился и показал бечёвкой.

Мыши. Штук пять или шесть, у самой воды, лежали как попало, и одна — на спине, лапками вверх, что мышь редко делает. И тут же, поодаль, синица.

Мы постояли над ними.

Мышь дохнет от чего угодно: от холода, от кошки, от того, что мышь. Хлоркой тянет от всякой дезинфекции, а этой самой хлоркой у нас в тылу засыпают ямы, и от санитарного обоза за версту несёт. И порыв ветра — это порыв ветра.

— Людям пока ни слова. Ротным скажу сам.

Он понял сразу.

— Понял.

— Не оттого, что тайна. А оттого, что скажешь — и через час батальон будет знать, что немец готовит газ, а через два часа — что он его уже пустил. Люди прибавляют, они не врут, они боятся. И завтра половина станет проверять ветер вместо работы.

— Понял, — повторил Гужев. — А делать-то что?

И вот тут был весь вопрос.

В тот же вечер я послал в дивизию срочное донесение: «возможная подготовка газового выпуска, признаки непроверены», — перечислил цилиндры, зависимость работ от ветра, запах и павших животных. Копии ушли соседям и Свиридову; у артиллерии просил наблюдение и готовые данные по передней траншее, у снабжения — защитные повязки и раствор. Ольшанскому, Михееву, Дёгтеву и Свешникову сказал прямо: угроза газовая, подтверждения нет, паники не допускать.

Я подумал ночь и сделал вот что.

Наутро я отдал по батальону наряд на зимние работы. В наряде было: расчистить и обозначить вешками выходы из низины наверх, все, какие есть, и отрыть где надо ступени, потому что по грязи вверх не выбежишь. Пронумеровать вешки. Довести до всякого унтера, какой выход его, и спросить с него, чтоб знал назубок и ночью.

Второе: в каждой роте иметь запас марли и ветоши — по аршину на человека — и держать не в цейхгаузе, а при людях. Ротным санитарам в тот же день сложить из неё плотные повязки, пришить тесёмки и раздать по отделениям; каждому солдату велеть носить свою сухой под шинелью.

Третье: раствор. Я велел выписать гипосульфит и соду, развести по бочкам при каждой роте, а из бочек наполнить закупоренные бутылки — по одной на отделение. Бочки держать в землянках, чтобы не мёрзли, раствор менять раз в неделю.

Четвёртое, и главное: два раза учить. Не строить роту для лекции, а среди обычной работы дать сигнал. По сигналу достать повязку, смочить из отделенной бутылки, закрыть рот и нос и выйти из низины по своей вешке. Унтерам — считать людей, мне — смотреть на часы.

Гипосульфит я выписал на четыре роты.

Прислали на две. И не гипосульфит — прислали соду, потому что гипосульфит, ответили мне, идёт по другой ведомости, а по этой ведомости положена сода, и вот вам сода, распишитесь.

Я расписался.

Механизм был мне знаком; двух недостающих бочек от этого не прибавилось.

Я отдал по бочке Свешникову и Дёгтеву — маршевым, которые не знают, и остаткам, которые в низине. Ольшанскому и Михееву не досталось ничего, и я велел им греть воду.

Ольшанский пришёл ко мне с этим нарядом в руках через час.

— Что это? — спросил он, и в голосе у него не было ни насмешки, ни несогласия — одно недоумение кадрового человека, которому дали приказ без графы.

— То, что написано.

— Гипосульфит по бочкам — это, простите, на какой случай?

Он был не дурак и не трус: всё уже понял, а спрашивал, чтобы я сказал вслух и дал ему на что сослаться.

— На тот случай, — сказал я, — что зимой люди простужаются, а марля и раствор в хозяйстве всегда нужны.

Он помолчал.

— Ясно, — произнёс он наконец. — На тот случай.

И ушёл исполнять.

Учили дважды.

В первый раз рота выбиралась из низины четыре с половиной минуты и наверху стояла и хохотала. Смешно и было: взрослые бородатые люди среди бела дня, побросав работу, лезут в гору по свистку, и незачем, и никто не гонится.

Во второй — минуту сорок, и уже не хохотала: во второй раз я поставил у выходов Дёгтева, и Дёгтев отобрал у троих последних курево и молча пошёл прочь, и это подействовало сильнее всякой речи.

Во второй же раз я увидел вот что: маршевые лезли из низины с арисаками за спиной, и один, отстав, бросил свою у ольхи и полез налегке, а после вернулся и подобрал. Я стоял наверху и глядел, как он возвращается.

Стрелять из неё было всё равно нечем. И он это знал, и бросил её потому, что знал, и вернулся потому, что за неё взыщут.

— А третий раз будет? — спросил Свешников.

— Будет.

— Ваше высокоблагородие, — проговорил он, помявшись, — люди спрашивают, к чему это. Я им говорю: к порядку. Они кивают. А после между собой говорят,