Снарядный голод - Константин Градов

— И что говорят?

— Разное. — Свешников поглядел в сторону. — Кто говорит — под газ готовят. Кто — что мы отходить будем, а низиной уходить нельзя, вот и учат.

Вот и всё моё молчание.

Я мог бы теперь объявить — и половина сказала бы «а мы знали», и это было бы хуже всего, потому что знали они не от меня, а от страха, и страх этот я бы своим объявлением утвердил. Или я мог бы сказать «вздор, к порядку» — и соврать, и быть пойманным на вранье через неделю, когда бы оно пришло.

— Скажи им так, — велел я. — Что батальонный готовит батальон к тому, чего не знает. И что покуда он не знает — учить будет. А как узнает — скажет первым.

Свешников поглядел на меня с сомнением.

— Так и сказать?

— Так и скажи. Слово в слово.

Он сказал. И, странное дело, разговоры смолкли.

В общем наряде слова «газ» не было. Ротные знали; до Ерошки и его взвода смысл учения не дошёл.

Немец перестал возить в ночь на двадцать пятое.

Наблюдатели просидели ночь и не услышали ничего: ни стука, ни колёс. И следующую — ничего. У него там сделалось так тихо, как не было все эти дни.

Свешников обрадовался.

— Кончил, — сказал он за завтраком. — Отстроился и кончил.

Никто ему не ответил.

А в ту же ночь ветер стал.

Он у нас всю осень тянул ровно и скучно — с востока на запад, от нас к нему.

Ночью на двадцать пятое он упал. Просто перестал. Стало тихо и тепло не по-ноябрьски, и в этой тишине пахло сырой землёй, и над низиной у ручья к утру лёг туман — плотный, белый, стоячий, и лежал до одиннадцати.

А к вечеру потянуло с запада.

Слабо, ровно, чуть слышно — так, что дым из наших труб стало сносить назад, на нас, и в землянках сделалось дымно, и все ругались.

Сорока пришёл в дымную землянку, сел, раскурил трубку и с наслаждением затянулся.

— Вот теперь другое дело, — сказал он. — Теперь курить сподручно.

Гужев сидел у стены и вязал бечёвку. Он поднял голову и поглядел не на Сороку, а в стену, за которой был запад, и немец, и низина.

— Другое, — согласился он.

И больше ничего не сказал.

Глава 14

«Ревизия без парада»

Комиссия приехала на другой день после того, как ветер повернул.

Их было двое, и это меня насторожило прежде всего: для смотра посылают одного, для разноса — троих, а двое ездят тогда, когда одному нужен свидетель. Полковник Званцев, из штаба армии, — сухой, подтянутый, с той особенной складкой у рта, какая бывает у человека, объехавшего за месяц пять батальонов и всюду увидевшего одно и то же. Всё время, что он у меня пробыл, он что-нибудь складывал: программу вдвое, перчатки одну в другую, папку под мышку, — и по этой привычке я после узнавал таких, как он, за версту: человек, у которого всё разложено, а дело не идёт. И Нелидов.

Нелидову я обрадовался, и напрасно: он подал мне руку так, будто мы вчера расстались, и ничем не показал, что мы знакомы ближе, чем полагается. Он был тут не мой.

— Не буду вас томить, капитан, — сказал Званцев, едва отряхнув шинель. — Приехали мы не проверять. Приехали брать.

— Брать? — переспросил я.

— Брать, — повторил он. — У вас, говорят, батальон сводный из четырёх кусков, и он стои́т. У меня таких сводных по армии одиннадцать, и они не стоят. Мне велено объехать и снять с вас, как вы это делаете, чтоб раздать остальным. Донесения, тревога, резерв, учёт стволов — всё, что можно записать и передать. Записывать будет полковник Нелидов, он у нас по этой части.

Он говорил это, снимая перчатки, — палец за пальцем, не глядя, — и по тому, как он их снимал, я видел человека, который за месяц проделал это в одиннадцати землянках и в каждой сказал то же самое.

Вот оно что.

И что-то во мне против этого упёрлось.

Покуда это моё, я знаю, что оно работает, потому что я при нём. А как раздадут — станут делать по бумаге, и по бумаге выйдет не то, и скажут, что метод дурной.

— У вас, я слышал, четыре роты и все четыре разные. Старая, кадровая, маршевая и остатки. Верно?

— Четыре, — подтвердил я. — И все четыре разные.

— И ходят они у вас по одному приказу.

— Не по одному приказу. По одному итогу. Приказ у них у каждого свой.

Званцев глянул на меня коротко и, кажется, впервые.

— Вот это мне и надо. Только не словами. Словами мне уже объясняли в трёх местах, и я записал, и вышло красиво и никуда не годно. Мне надо видеть.

— Программа у меня такая, — продолжал Званцев, доставая лист. — Нынче в четырнадцать — показное учение: рота в обороне, отражение атаки, взаимодействие с пулемётами. После — доклад ваш, час. Завтра поутру — смотр батальона и осмотр позиции. Послезавтра уедем.

— Показного учения не будет, — сказал я.

Званцев поднял на меня глаза — не сердито, а с интересом человека, которому наконец сказали что-то новое.

— Отчего?

— Оттого, что для показного учения мне надо снять роту с работ, вывести её на чистое место и три часа с нею репетировать. Иначе показать нечего: они у меня не строевые, они рабочие. Три часа я отниму у зимних работ, а работы у меня расписаны и стоят на неделю. И покажу я вам не батальон, а то, как я умею готовить показ. Это вы и без меня знаете.

— А что предлагаете?

— Обычную тревогу. Не по программе, а как она у нас бывает. Хотите — нынче, хотите — ночью. Роту выбирайте сами.

Званцев помолчал, и складка у рта у него сделалась глубже.

— Сам выберу? — Званцев сложил свой лист вдвое, не глядя на него.

— Сами. Любую из четырёх. И я её не предупрежу.

Он поглядел на меня очень внимательно, и я понял, о чём он думает: он думал, что тут подвох. Что я знаю, какую он выберет, или что