Снарядный голод - Константин Градов

чужой писарской рукой было выведено моё имя и слово «капитан», и где всё было в совершенном порядке: и число, и подпись, и печать, — и не чувствовал ничего того, что положено чувствовать в такую минуту. Двадцать два года, капитан. В мирное время про такое рассказывали бы в полку сорок лет.

— Значит, не за нынешнюю ночь? — спросил я.

Нелидов побарабанил чернильными пальцами по краю стола и переложил бумагу ко мне ближе.

— Производство — за прежнее отличие, и представление шло своим порядком. Нынешняя ночь его за двое суток не породила. Зато она решила вторую бумагу: утверждение вас батальонным. Чин и должность пришли одним пакетом по разным основаниям.

Он подумал и прибавил, тише:

— И ещё одно. Вы в лощину не побежали. Мне доложили.

— Мне об этом докладывали?

— Мне обо всём докладывают, — отозвался он. — Я оттого и езжу, что мне докладывают, а я всё равно езжу. Так вот: побежали бы — я бы вас утвердил и всё равно бы знал, что вы ротный. Хороший, но ротный.

Вечером Ольшанский пришёл ко мне сам, чего прежде не делал ни разу: за весь месяц, что мы служили вместе, дорогу между нашими землянками протаптывал я один, и протоптал её так, что она была видна в темноте.

Землянка моя стояла у сгоревшего хутора, и от неё до его роты было триста шагов и всю дорогу от порога до порога он, надо думать, эти шаги считал, потому что вошёл не сразу, а постоял снаружи.

Он вошёл, застёгнутый на все пуговицы, как всегда, и стал, и я вдруг сообразил, что теперь между нами всё стало на место. Он штабс-капитан. Я капитан. Тот узел, что висел с того самого дня, как мне дали батальон и не дали чина, — развязался сам собою.

И мы о нём не сказали ни слова.

— Я к вам про гарь, — начал он. — Вы мне добро дали, не спросив резонов. Я хочу их всё же изложить.

— Не надо, — сказал я. — Рубеж занят. Резоны при вас, они мне не нужны.

— Нужны, — возразил он твёрдо. — Не вам. Мне. — Он помолчал. Он тронул пуговицу.

— Я двадцать лет служу и второй раз в жизни водил роту по голому месту. Первый раз был в Пруссию, и там я потерял полроты, и правы были те, кто мне после сказал, что не надо было. И я с тех пор не водил. А тут повёл.

— Отчего?

— Оттого, что вы мне не сказали как, — ответил Ольшанский. — Ежели бы вы мне сказали «рвись лощиной рывками» — я бы рвался лощиной. Приказ. И положил бы там людей, потому что он туда и бил, и всё бы я исполнил в точности, и был бы кругом прав. А вы мне сказали: к пяти и прикрыть батарею. И вышло, что решать мне. А раз мне решать, так я и стал думать не как исполнить, а как сделать. И надумал гарь. — Он поглядел на меня. — Мне это, признаться, не понравилось. Я не привык. Спалось скверно.

— Мне тоже, — признался я.

— Вам-то отчего?

— Оттого, что я стоял на бугре и глядел, как вы не идёте, и знал, как надо. И не пошёл вам сказать.

Ольшанский подумал над этим.

— Тяжело? — спросил он.

— Тяжелее, чем сходить.

— То-то и оно, — проговорил он и ушёл.

Ведомость я завёл в четверг, к сроку.

Она вышла у меня некрасивая — обыкновенный разлинованный лист. Вверху стояли номер наряда, принятое заводской приёмкой количество и номера пломб. Ниже для каждого звена оставлялись места, пломбы, время приёма и сдачи и подпись сдающего. Подтверждение принимающего должно было прийти отдельной распиской. Последняя строка принадлежала батарее: сколько мест получено, сколько вскрыто и сколько выстрелов насчитано по типам. Промежуточное звено за качество не расписывалось.

Образец я отправил Бунакову, копию — Ремезу в парк.

А в субботу пришло известие, которого я ждал и которого, признаться, боялся: ведомость пошла вдогонку наряду четыре тысячи сто двадцать семь. Сам груз вышел раньше; пройденную часть пути внесли по актам с пометой «справочно», а со следующего звена надлежало писать только то, что видели при передаче. Первой строкой стоял заводской акт Тураева. Дальше лист пошёл за грузом.

И пошла она — я поглядел на путь и всё понял прежде, чем дочитал, — тем же самым порядком, каким ходит всё в этой армии. То есть через узел.

Через тот самый узел. Где я месяц назад стоял на платформе и глядел, как мой состав со снарядами стои́т четвёртые сутки, потому что все правы.

Свиридов пришёл ко мне под вечер — сухой, желчный, с меловой пылью на рукаве, потому что писал на дощечке дневной счёт, и счёт был опять «нуль».

Батарея его теперь стояла за моей спиной, в полуверсте, и я эту батарею наконец увидел не как адресата на бумаге, а как четыре пушки в двориках, обложенных дёрном, при которых сидят люди и ждут. Ждут, собственно, меня — то есть того, что я довезу.

— Стало быть, повезли, — сказал он. — По вашей ведомости.

— Повезли.

— И когда будет?

— По расписанию — в четверг.

Он поглядел на меня, и в желчных его глазах я прочёл ровно то, что думал сам.

— Ваше благородие, — проговорил он. — Виноват, ваше высокоблагородие, — поправился он не без яду, потому что я был капитан второй день. — Вы про немца слыхали?

— Слыхал.

Про немца я слыхал от языка, которого мои же охотники взяли две недели назад: сменил часть, подвёл свежую с запада, копит. И копит с тех пор. По ночам за перелеском ходили и ходили колёса, и артиллерийский наблюдатель считал дымы и сбивался со счёта.

— Так вот я вам скажу как артиллерист, — произнёс Свиридов. — Он готов. Он готов уже неделю, он ждёт погоды или числа. И мне тут сидеть с четырьмя пушками и мелом. — Он помолчал. — Ваша бумага хороша. Я в неё, признаться, поверил, а я давно ни во что не верю. Только вопрос у меня к ней один.

— Какой?

— Кто раньше, — сказал Свиридов. — Ваша партия через узел — или он.