Снарядный голод - Константин Градов

— Ваше превосходительство, — сказал Кайсаров, оживившись, — я полагаю, случай следует отметить особо и распорядиться дознанием по транспортной команде.

— Команда есть, но состав сменён, начальник переведён, книга сдана в дивизионный архив. Запрос отправлен; ответа пока нет.

— Тем более, — заключил Кайсаров с облегчением.

Бунаков молчал и глядел на распиленную трубку. Потом взял её, повернул к свету и стал глядеть на срез — долго, дольше, чем нужно, чтоб увидеть.

— Тысяча сто сорок нарядов, — проговорил он наконец, как бы в трубку. — А сколько из них кто-нибудь прошёл ногами?

— Виноват? — переспросил Лощинин.

— Один, — сказал Бунаков и положил трубку. — Вот он привёз. Стало быть, у нас не один случай из тысячи ста сорока. У нас один проверенный из тысячи ста сорока. А про остальные тысячу сто тридцать девять мы не знаем ничего. Мы знаем, что бумаги по ним сошлись. — Он поднял глаза. — По этой ведь тоже сошлись.

Лощинин помолчал секунду — одну, но я её услышал.

— Это софизм, ваше превосходительство, — отозвался он, улыбаясь. — Нельзя же от одного случая заключать ко всем.

— Нельзя, — согласился Бунаков. — Оттого я и спрашиваю.

И тут поднялся Ремез.

Он поднялся неловко, зацепив скамью, и стопка его качнулась, и он придержал её локтем. Никто его не звал. Он стоял, немолодой, обрюзгший, в мятом от дороги мундире, посреди чистой комнаты, и все на него посмотрели — впервые за всё утро.

— Дозвольте, ваше превосходительство.

— Кто вы? — спросил Бунаков.

— Капитан Ремез. Заведую армейским артиллерийским парком. — Он сглотнул. — Через мои руки она и прошла.

Кайсаров подобрался и отодвинул папку на вершок, будто боялся, что забрызгает.

— Говорите, — велел Бунаков.

— Я привёз заверенные листы, — начал Ремез и положил ладонь на папку. — Подлинники опечатаны в парке, место хранения указано в справке. Ежели назначите ревизию, сверят строку со строкой.

— Проверим. Дальше.

Ремез помолчал. Он глядел не на генерала, а прямо перед собою, в сукно.

— Двадцать лет служу, ваше превосходительство. Двадцать лет, и ни одной пропажи. Ни разу с меня не взыскали, ни разу недостачи не вывели. — Он говорил медленно, отыскивая слова. — И по этой партии я тоже чист. Принял по накладной, места сошлись, пломбы целы. Расписался. Выдал транспорту под расписку. Всё до последнего ящика.

— Значит, вы отрицаете пропажу? — вставил Кайсаров быстро.

— Никак нет, — ответил Ремез. — Я не отрицаю. У меня не пропало. У меня всё сошлось.

Он опустил голову и постоял так.

— В том и беда, — договорил он.

Никто не отозвался. Кайсаров открыл было рот и не нашёл, что положить в этот рот.

— Поясните, — сказал Бунаков.

— А что тут пояснять. — Ремез развёл руками. — Я принял и выдал места под расписку. Батарея не получила. Между этими строками чего-то не хватает. Вот заверенные копии; подлинники готовы к проверке.

Он подвинул папку на середину стола. Бунаков проверил номера листов в справке и только после этого отложил её к секретарю.

— Ещё вот, — прибавил он, раскрыв копию с закладкой. — За три месяца ко мне пришло четыре запроса: не поступило. По четырём разным нарядам. Я на все ответил: выдано согласно наряду.

Палец его так и остался на последней строке копии — там, где его цепь кончалась и начиналась чужая.

Во всей цепи было ровно одно место, где кто-нибудь узнаёт правду. И оно на самом конце.

Тишина сделалась другого качества — не та вежливая тишина, какою в этой комнате встречали всякого просителя, пережидая его, как пережидают дождь под навесом, а другая, с натугой, какая стоит, когда человек сказал вслух то, чего при чинах говорить не принято.

— Капитан, — проговорил наконец Лощинин, и я услышал, что он берёт единственное, что осталось, — вы понимаете, что вы сейчас говорите против себя?

— Понимаю, — ответил Ремез. — Я всю дорогу это понимал.

— И зачем же? — спросил Лощинин.

Ремез подумал.

— Затем, что я двадцать лет считал места, — выговорил он. — Мне до пенсиона три года. Я бы досидел. Только теперь, как расписываюсь, руку задерживаю. Не могу подписать, чтоб не подумать, что именно подтверждаю.

Бунаков подвинул к себе акт испытания и ещё раз перечёл оговорку о размере выборки.

— По заводу назначаю служебную ревизию: выпуск, авансы, акты браковки и давление на приёмщика. До её заключения просить секвестра рано. Одновременно возбуждаю предварительное ходатайство, чтобы при подтверждении умысла не начинать путь заново. Это проверка, господа, не приговор.

Кайсаров дёрнулся. Тыртов поднял брови. А Лощинин — я глядел на него в оба и всё же не поймал перехода, до того он был плавен, — Лощинин уже склонял голову с выражением человека, услыхавшего давно жданное.

— Совершенно согласен, ваше превосходительство, — произнёс он с чувством. — Давно пора. Я, ежели угодно, готов представить по Брунову всё, что у меня есть, а есть у меня довольно. Я с ним воюю второй год.

Он не проиграл. Он ровно в ту секунду, как секвестр был назван, встал первым его сторонником, — и завтра во всякой бумаге будет написано, что уполномоченный Лощинин с самого начала стоял за секвестр Брунова. Завод, что брал вдвое, был ему не свой, а чужой, и убрать чужого его руками, да ещё и записаться в чистые, — что могло быть лучше? Я месяц гнался за ним по всем тылам с уликой, и улику доставил, и улика легла на стол, — и он ею воспользовался прежде меня.

— Хорошо, — уронил Бунаков, не глядя на него. — Представьте.

И тогда я спросил — тихо, потому что мне уже стало ясно, и я всё-таки хотел услышать это вслух:

— Ваше превосходительство. А когда?

— Что «когда»?

— Секвестр. Когда он будет?

Бунаков поглядел на меня, и в первый раз за всё утро в глазах у него мелькнуло что-то, кроме счёта.

— Вы, подпоручик, порядка не знаете, — проговорил он. — С места секвестра не накладывают. Я возбуждаю ходатайство. Оно пойдёт в Наблюдательную комиссию, комиссия станет проверять исполнение заказов — не месяц. После в Особое совещание, в Петроград. После на утверждение министра. —