Снарядный голод - Константин Градов

Армейский парк принял её по местам, при фонарях, в одиннадцатом часу вечера. Пломбы целы, число сошлось. Простояла трое суток. Выдана транспортной команде, тоже под вечер, тоже наспех. Обе подписи честные.

Из второго парка ответа на наш запрос ещё не пришло. В деле первого парка ответной расписки не было.

Батарея не получила ничего.

— И вот что я прошу заметить особо. — Я не убирал пальца со схемы. — Батарея просила два сорта: шрапнелью резать нити, гранатой вырывать колья и подавлять окоп. По наряду четыре тысячи сто двадцать семь ей шла одна шрапнель, причём меньше расчётного расхода. Строка гранат исчезла ещё при разнарядке, а шрапнель не довезли. Недостаточный и неполный наряд затем ещё и оборвался в пути.

Я положил на сукно учебный разрезной образец Тураева и акт повторной поверки двенадцати трубок из контрольного ларца, отобранного при приёмке той же, семнадцатой партии. Сам ларец остался у Тураева; груз к этому времени уже ушёл. Три трубки повторной поверки не выдержали, девять были признаны годными. По двенадцати образцам нельзя было судить обо всём наряде. Они доказывали только одно: принятая трубка и целая пломба ещё не означают, что у батареи окажется исправный выстрел.

— По первичному акту у семнадцатой партии часть изделий забраковали до отправки. Контрольные образцы оставили из принятой части; при повторной поверке три из двенадцати не прошли. Складывать эти доли нельзя, но относятся они к одной партии и к одному наряду.

Стало тихо, и в тишине я слышал, как за окном тот же денщик всё водит и водит свою лошадь.

Тыртов первым подвинул к себе трубку, поглядел на срез и отодвинул.

— По моей части возражений нет, — проговорил он. — Вагон подан, вагон отправлен, задержки в четверо суток на узле — не моя вина, а комендантская. У меня пропускная способность, господа, я за содержимое ящиков не отвечаю и отвечать не могу.

— Никто вас и не винит, — отозвался я.

— Тогда что же вы от меня хотите?

— Ничего. Я хочу, чтоб вы это сказали вслух, при генерале, и чтоб это записали. Что вы за содержимое не отвечаете.

Тыртов помолчал, соображая, нет ли тут ловушки, и не нашёл.

— Не отвечаю, — сказал он с достоинством. — И не должен.

— Благодарю. — Я повернулся к Кайсарову. — Господин полковник, а вы?

Кайсаров был из тех, кто заранее обижен.

— Требование выставлено пятого. Наряд получен. Наряд закрыт как исполненный. У меня в отчётности эта партия числится выданной войскам, и подписи на ней не мои выдуманные, а парковые. — Он повёл подбородком в сторону Ремеза, не глядя на него. — Вот его.

— И вы за содержимое не отвечаете?

— Я отвечаю за то, чтоб наряд был выписан и закрыт. Вскрывать ящики — не моё дело и не моими руками.

— Благодарю. — Я обернулся к Бунакову. — Ваше превосходительство, промежуточные звенья не могут отвечать за скрытое качество и не должны изображать приёмщиков. Но каждое обязано подтвердить сохранность мест, номера пломб и передачу следующему. В нашем деле эта цепь обрывается после выдачи транспорту. А батарея груза не получила.

Бунаков наконец поднял голову, и глаза у него оказались усталые и внимательные разом.

— Дальше, — произнёс он.

— Позвольте и мне, — сказал Лощинин.

Он сидел до сих пор с краю, слушал с приятным, доброжелательным вниманием, и портсигар его лежал перед ним на сукне, и он до него не дотрагивался. Теперь он его тронул — повернул на четверть, поставил ровно, — и я понял, что сейчас будет.

— Прежде всего, — начал он, — я хочу сказать, что подпоручик проделал работу, которой у нас не делает никто. Я говорю это без иронии, господа. Я третий год в снабжении и первый раз вижу, чтоб человек прошёл одну партию ногами от станка до батареи. Это стоит благодарности, и я первый её предлагаю.

Он оглядел стол — и стол, я это видел, сразу подобрел.

— Теперь по существу. — Портсигар лёг ровнее. — Дело прискорбное. Партия не дошла. Виноватых будем искать, и, если найдём, я первый подпишу что угодно. Но, ваше превосходительство, позвольте одну цифру. Одну.

Он открыл папку, и папка у него была тонкая — он знал, что толстые не читают.

— За минувший квартал по моему участку прошло тысяча сто сорок нарядов. Исполнено девяносто четыре процента. Я не прошу за это хвалить; я прошу сравнить. Подпоручик привёз нам один наряд из тысячи ста сорока. Один. Он привёз его блестяще — с подписями, с часами, с трубками, — и я снимаю шляпу. Но это один. Это, господа, называется случай. Прискорбный, вопиющий, — но случай. И строить по одному случаю переустройство всего подвоза значит…

— Значит что? — спросил я.

— Значит остановить подвоз, голубчик, — ответил он мягко, и вот тут он меня и достал. — Вы предлагаете считать не места, а годные выстрелы. Превосходно. Считать я не против, я, ей-богу, за. Я только спрашиваю: кто? Где? Когда? Вскрывать ящик — это, по вашим же словам, неделя на партию. У Ремеза их десяток в день. Умножьте, подпоручик. Умножьте при мне, вы человек с образованием.

Я молчал, потому что множить было нечего: он был прав.

— Парк станет колом, — продолжал он без всякого торжества, ровно, как объясняют больному. — Станет колом парк — станет узел, за узлом станет дорога. И через месяц вашей батарее не дойдёт не одна партия, а ни одной. Вы хотите, чтоб снаряд считали. Я хочу, чтоб снаряд ехал. И вот в чём беда, милый мой: сегодня это разные вещи. Ежели вам угодно, я это скажу прямее: считать некогда, потому что война.

— И последнее, простите. Про завод. Взял вдвое против выпуска — взял. Скверно. А кто бы взял иначе? Казённые не успевают, вы это знаете лучше меня. Ежели мы станем раздавать наряды только тем, кто наверное исполнит, мы раздадим их четверым, и они будут исполнять до второго пришествия. Мы берём тех, кто берётся. Часть переврёт, часть просрочит, часть сдаст брак — и всё-таки это будет больше, чем ничего. Без нас, господа, и этого бы не было.

И он тронул портсигар костяшкой — раз, негромко.

Лощинин не солгал. Он только положил