Снарядный голод - Константин Градов

Первое стало ясно без гадания о доле брака: после заводской приёмки число годных трубок превращалось в число запечатанных мест. Промежуточный парк и не должен был заново испытывать каждую трубку; ему требовалось знать, какое принятое приёмщиком количество заключено в этих пломбах и не разорвана ли цепь ответственности.

А второе я знал ещё с батарейной книги: просьба Свиридова о гранатах превратилась в шрапнельный наряд. Ему обещали одно, а повезли другое — и это другое по дороге ещё и делось. Граната осталась в заявке; искать предстояло шрапнель, посланную вместо неё.

Это было первое звено. Но не главное. Главное я нашёл на другом конце — там, где партия из парка ушла.

Расходную запись мы искали вдвоём — Ремез уже втянулся, забыл, что я приезжий проверяльщик, и рылся в своих книгах с тем азартом, с каким честный человек, которому долго не верили, вдруг получает случай доказать, что он чист. И запись нашлась.

Партия четыре тысячи сто двадцать семь была выдана парком такого-то числа. Против неё стояло: «выдано транспортной команде для доставки во второй парк», подпись, дата, час. Всё чисто. Ремез выдал — расписался. Транспортная команда приняла — расписалась. Груз ушёл из парка живым, числящимся, с двумя честными подписями под ним.

— Вот, — сказал Ремез с облегчением. — Выдано. У меня выдано, подпись транспортного, число. С этой минуты груз не мой. Дальше спрашивайте с транспорта, а с меня взятки гладки: я принял места и выдал места, все до одного.

— А второй парк подтвердил получение этой партии и этих пломб?

Ремез открыл было рот и закрыл. Задумался.

— Смотрите, что мы вправе сказать, — сказал я. — Завод, станция, ваш парк, выдача транспорту. Дальше подтверждения у нас нет. До батареи груз не дошёл. Это не доказывает пропажи в пути, но показывает, где оборвалась доступная нам цепь расписок.

— Пломба… — начал Ремез слабо.

— Пломбу меняют по акту, когда груз переформируют, — ответил я. — У нас есть первый акт и нет продолжения. Без номера следующей пломбы след кончается. Качество промежуточные звенья проверять не могут и не должны; их обязанность — сохранить места, пломбы и непрерывность расписок. Именно последнего здесь не хватает.

— Постойте. — Ремез поднял ладонь, и голос у него сел.

Он полез в шкаф, достал прошлогоднюю книгу, за нею другую, стал листать, слюнявя палец, и лицо его делалось всё серее.

— Это ведь не одна такая… Вот. Ноябрьский, на девятую батарею: выдано транспорту. А после мне запрос — не поступало. Я и ответил, как всегда: отпущено согласно наряду. И вот ещё, в октябре… — Он поднял на меня глаза. — Я на всякий такой запрос отвечал: у меня выдано. И был прав.

Он не договорил и стал считать, ведя пальцем по строкам, беззвучно шевеля губами. За три месяца насчиталось четыре наряда, по которым ему приходили запросы «не поступило» и по которым он честно отвечал «выдано». Четыре — и только те, о которых спросили. Сколько было тех, о которых спросить не догадались, не знал ни он, ни кто на свете.

Транспортную книгу сдали в дивизионный обозный архив, начальника команды перевели. Мы составили официальный запрос туда и во второй парк, указав дату, час, номера старой и новой пломб. До ответов нельзя было сказать, осел груз, ушёл по чужой разнарядке или был принят под ещё одним номером.

И тут открылось главное, ради чего я и ехал.

Выходило, что на всём пути от Ремеза до Свиридовой батареи груз шёл ничьим — как шли ничьими люди в стыках рот, покуда я не приставил к стыку связного. Только людей я приставить успел, а к этому стыку хозяина не было приставлено вовсе, здесь обрывается доступный след: где-то между «выдано парком» и «принято вторым парком» она то ли ушла не туда, то ли осела, то ли растворилась в других таких же переименованных, безымянных местах, — и следа не оставила, потому что следить было некому.

Я сидел в конторе над раскрытыми книгами, и Ремез сидел напротив, притихший: и до него дошло, что мы нашли.

— Стало быть, я не виноват, — сказал он наконец, и в голосе его не было облегчения — была оторопь. — Я всё передал. Всё, что принял, — всё и передал, до последнего места, под расписку. Я честно.

— Честно, — согласился я. — В том и беда.

Он сидел, обмякнув, глядя не на меня, а в свои книги. На стене конторы висела засиженная мухами благодарность в рамке — за беспорочную службу, старая, ещё мирная.

Я закрыл книги. Фактом были выдача из первого парка, отсутствие груза у батареи и отсутствие ответной расписки в ремезовском деле. Всё остальное пока оставалось версиями. При мне были акт контрольного отбора и заводской учебный разрез; опечатанные образцы шли к Тураеву отдельной накладной. Ремез мог свидетельствовать лишь о том, что видел и подписывал сам.

Лекарство требовалось не от брака, а от оборванной расписки. Приёмщик на заводе указывает число признанных годными изделий и пломбы. Дальше каждое звено подтверждает только то, что вправе подтвердить: число мест, номера пломб, время приёма и передачи.

— Поедете со мной? — спросил я. — Не под суд. Рассказать, как оно есть. Там, наверху, всё ещё думают, что у них крадут, и ищут вора. А надо им показать, что вора нет, — и что это страшнее.

— А что мне за это будет? — спросил он не заискивая, а деловито, как спрашивает человек, привыкший, что за всякое слово наверх с него же и взыщут. — Двадцать лет служу, до пенсиона три года. Приеду, скажу, что через мои руки утекло, — и что? Меня же и назначат виноватым. Виноватого-то им и надо.

— Может, и назначат. — Врать ему было нельзя: соврал бы — почуял и не поехал. — Гладкой дороги не обещаю. Могут: вы под рукой, вы расписались, с вас и спрос. Одно скажу — я поеду с вами и стану рядом; и если вас начнут делать виноватым, то делать придётся вместе со мной, а меня туда прислал полковник Нелидов. Это не броня, капитан. Но и не пусто.

Ремез поглядел на свою последнюю подпись, потом на меня. Он долго молчал, и я не торопил. Потом аккуратно, по старой привычке,