Снарядный голод - Константин Градов

Он помолчал. — По Путиловскому жалобы идут с весны, и по нынешний день не постановлено ничего. А Путиловский, извольте заметить, у всех на глазах и у всех в зубах. Ваш Брунов — не Путиловский. Ваш Брунов маленький.

— Стало быть, к весне?

— Ежели повезёт, — сказал Бунаков.

На зелёном сукне остались учебный разрез и заверенная папка. Добился я пока одной проверки.

А снаряд Свиридову нужен был в четверг.

— Ваше превосходительство. Секвестр — это правильно. Только он не про мой снаряд.

Кайсаров крякнул. Бунаков не пошевелился.

— Продолжайте, — велел он.

— Пусть груз не считается переданным, покуда следующий не расписался, что принял. Военный приёмщик на заводе проставляет число признанных годными изделий и номера пломб. Станция, парк и транспорт подтверждают только число мест, те же пломбы, время и передачу следующему — не качество, которого они не проверяли. Батарея вскрывает груз по службе, пишет фактическое число выстрелов по типам и отдельно — явные повреждения, которые можно установить наружным осмотром. Так никто не станет вскрывать лишнего ящика и никто не подпишется за чужую компетенцию.

— И что вам это даст? — спросил Лощинин с искренним, кажется, любопытством.

— Хозяина на стыке, — ответил я. — Стык перестаёт быть ничьим. И ещё одно даст. Нынче про тысячу сто тридцать девять нарядов мы не знаем ничего, кроме того, что бумаги сошлись. А по этой ведомости будет видно не то, что сошлось, а то, что доехало. Вам же первому и пригодится: у вас будет девяносто четыре процента доехавших, а не отправленных. Ежели, конечно, они доехали.

Лощинин поглядел на меня, и в лице у него ничего не переменилось, но портсигара он больше не тронул ни разу.

Бунаков молчал долго. Потом придвинул к себе лист.

— Пробным порядком, — произнёс он. — Один наряд. Ведомость подготовить к пятнице. Приёмщик пишет принятое количество и номера пломб; промежуточные звенья — места, пломбы и время передачи; батарея — фактическое количество после вскрытия.

Он помедлил и зачеркнул что-то внизу листа.

— Парные подписи пока оставьте в проекте. На первом опыте вагон не должен ждать принимающего. Сдающий отмечает передачу сразу, подтверждение принимающего идёт следом. Если эти две бумаги не сойдутся, тогда и вернёмся к вашей паре.

Он писал, проговаривая, и перо у него не спешило.

— Власти над цепью я вам не даю, — прибавил он, не подымая головы. — И не просите. Вы подпоручик, а там генералы сидят и не любят, когда им в затылок дышат. Я вам даю бумагу. Бумага — это немного, но с бумагой вас обязаны пустить, а без неё вас пустят, покуда вы им интересны, а после перестанут.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Не понимаете, — отозвался он спокойно, всё так же не глядя. —

Он дописал строку и поднял глаза.

— Контрольным назначаю наряд четыре тысячи сто двадцать семь.

Я не сразу сообразил.

— Но он уже вышел с завода.

— Оттого его и назначаю. Новый груз покажет только, умеют ли люди заполнять новую бумагу. А этот покажет, где оборвался старый путь. Пройденные звенья внесёте справочно, по актам, без новых удостоверений. Дальше всякая запись — только по фактической передаче. Получатель — вторая батарея, на вашем участке.

— Батарея штабс-капитана Свиридова?

— Она самая. Раз вы говорите, что до неё не доходит, пусть ведомость догонит груз и доведёт его до неё. Или покажет, где он остановился.

Он опустил глаза в бумагу.

— Сойдётся — доложу. Разойдётся — тоже доложу. А не дойдёт до вас снаряд — так это уж не мне без снаряда сидеть.

Я вышел в коридор, и Ремез вышел за мною с папкой; мы стали у окна, где давеча стоял со мною Нелидов. Во дворе всё ещё водили под уздцы ту же лошадь.

— Ну как, — спросил Ремез хрипло, — не зря я?

— Не зря, — ответил я, и это была чистая правда.

Он постоял, подышал.

— А вам-то что вышло?

Я подумал.

Вышло мне вот что. Я достукался до генерала, до зелёного сукна, куда с моим чином не ходят, и выиграл всё, за чем ехал.

И увёз я оттуда лист бумаги, по которому мне надлежит к пятнице завести ведомость, и по этой ведомости повезут одну-единственную партию — на батарею Свиридова. На мой участок. Ко мне.

Я просил проверки — мне её дали. И повесили на шею, на которой и без того висели четыре роты.

— Мне вышло, — сказал я Ремезу, — что теперь, ежели снаряд не дойдёт, виноват буду я.

Ремез поглядел на меня и в первый раз за все дни, что я его знал, тихо и коротко засмеялся.

— Так это же хорошо, ваше благородие, — проговорил он. — Наконец-то хоть кто-то.

Глава 12

«Батальонный»

Я вернулся на участок в четверг под вечер. Перед отъездом сдал батальон Ольшанскому по письменной описи и назначил Михеева собирать мою опытную ведомость. За десять дней ни управление, ни оборона не просели; просело именно то новое, чего в обычном порядке ещё не существовало.

Связной от третьей роты к четвёртой стоял не в самом стыке, а в двухстах шагах позади, где посуше. Вторая рота исправно подала Ольшанскому штатный рапорт, но михеевскую таблицу годных стволов сочла моей личной затеей и не заполнила. Сигнальные ракеты в остатках лежали в землянке под нарами — снаружи отсырели бы, — а из-под нар их доставать минуты три. Временный командир сохранил всё, что было закреплено приказом; устные новшества облетели его стороной. Вина была не в отсутствии начальника, а в моей привычке считать договорённость системой.

Три минуты. Я постоял над этими ракетами, и мне сделалось холодно от того, как это просто считается: ночью, при немецком поиске, три минуты — это тридцать шагов его и ни одного моего.

Вот тебе и весь порядок. Вот тебе и «работает без меня».

Я не стал их распекать: каждый исполнил то, что считал своим делом; общего порядка между ними не оказалось.

— Кондрат Ефимыч, — окликнул я Гужева, который шёл мимо с бечёвкой, намотанной на ладонь. — Ты чего в стыке не стоишь?

— Так я и стою, ваше благородие, — отозвался он, останавливаясь. — Это третьей роты не стои́т, а мой стои́т. У меня Ерошка там, я его сам