Снарядный голод - Константин Градов

— Сколько у тебя есть сейчас?

— Три, — сказал Свиридов. — Три выстрела, ваше высокоблагородие. На четыре пушки.

Три.

Я стоял с этим числом и глядел на ту сторону. В батальоне было девятьсот пятьдесят два ствола, из них с подходящим патроном — восемьсот без малого; четыре заправленных пулемёта Зотова; четыре роты после газа, шестеро мёртвых и под сотню отравленных.

И у меня было три выстрела.

Наряд четыре тысячи сто двадцать семь числился в пути девятнадцатый день. Он вышел с завода раньше моей ведомости; теперь лист догонял его от звена к звену. Вверху стояли данные заводской приёмки, ниже — места, пломбы и время передачи. Это был первый опыт, в котором отправленный наряд нельзя было окончательно назвать доставленным без ответа батареи.

Он стоял на узле.

Он стоял на том самом узле, где я месяц назад глядел на него с платформы, и стоял он там четвёртые сутки, и все, кто его не пропускал, были при этом кругом правы.

Первая цепь прошла свою проволоку и спускалась в низину, в белое, и белое доходило им до колена, и они шли по нему, как идут вброд.

Вторая цепь вышла из траншеи и встала.

Третья выходила.

Глава 16

«Десяток на орудие»

Три цепи — это, если считать по-простому, тысячи полторы человек.

У меня было девятьсот пятьдесят два ствола, из них восемьсот без малого с патроном, и из этих восьмисот под сотню кашляло кровью и держать винтовку могла плохо. Считать было нечего: он шёл вдвое.

Оттого я и не стал считать людей.

Я стал считать выстрелы, и это было первое, чему я за этот месяц выучился и чего не умел в августе.

В сумке у меня лежала ведомость лимита — та самая, что я вёз с собою в октябре, когда ехал в тыл и не умел прочесть даже собственного пакета: «десять снарядов на орудие в сутки». Десяток на орудие.

Тогда это было чужое число. Его подчеркнули где-то там, чужой рукой, и я вёз его как улику и как обиду, и мне было от него холодно.

Нынче оно стало моим расходом.

Десяток на орудие. У Свиридова было три выстрела на четыре пушки.

И вот, стоя на бугре и глядя, как из немецкой траншеи выходит третья цепь, я в первый раз в жизни считал бой не людьми, а тем, чем этих людей можно прикрыть.

Три выстрела. Значит, их надо было положить туда, где без них не обойдётся, и не раньше.

Главный участок он показал мне сам, и показал бесплатно.

Первая цепь шла широко и ровно, по всему фронту, и шла она в лоб — на Михеева, на кадровых, через открытое. Так не ходят, когда хотят взять. Так ходят, когда хотят, чтоб на тебя глядели.

А вторая, выйдя, забрала влево и пошла уже.

Она пошла на низину.

Я это увидел раньше, чем сообразил, — тем самым глазом, которым читал затор на узле и слабину в его проволоке: не думаешь, а видишь. Низина. Он всю осень глядел на неё так же, как я: удобный тихий проход вдоль фронта, ольшаник, мёртвая земля, куда не достаёт огонь ни с бугра, ни с просеки.

И он же залил её нынче утром своим газом, и знал, что мы её вычистили и в ней никого. Он туда и шёл.

— Зотов! — крикнул я. — Не по первой! Первую не трогать!

Зотов на бугре обернулся, и я издали увидел его лицо: он уже сам всё понял и уже разворачивал левую машину, и я мог бы не кричать.

— Бомбомёт к низине. Прошка, живо.

Бомбомёт я взял в ноябре под немецкий секрет — по секрету он годился в самый раз, — и полдня просидел с расчётом над заводскими листками, разбирая навес.

Навес я тогда выучил про секрет. А понадобился он мне про низину.

Труба бросала круто, сверху вниз, и клала в яму, в которую пушка не попадёт по настильности своей. Это я знал про неё с ноября.

Чего я не знал — что немец пойдёт туда, куда она бьёт.

Дальше был бой. Я помню его кусками.

Первая цепь дошла до проволоки и легла. Два пулемёта Михеева били по ней короткими очередями; два Зотов держал на закрытом направлении низины.

Оттуда стало плохо. Триста шагов. У Михеева за десять минут выбило одиннадцать.

Зотов не снял с низины свои две машины. Отдать все четыре по первой цепи значило оставить скрытый подход без огня; Михеев удерживал фронт своей парой и винтовками.

От Михеева прибежал связной — второй за пять минут.

— Ваше высокоблагородие! Просят пулемёт!

— Не дам.

— Так они ж бьют, ваше высокоблагородие!

— Не дам. Передай: пусть зарываются.

Он побежал. Я стоял и слушал, как у Михеева бьют, и считал про себя, сколько это ещё стоит.

Вторая цепь вошла в низину и пропала.

Там ольшаник. Там не видать. Она была подо мною, слева, и шла к шву между третьей ротой и четвёртой — туда, где кончался Дёгтев и начинался Ольшанский.

Заработал бомбомёт.

Он бухал глухо и некрасиво, будто в пустую бочку. Мины уходили круто вверх, зависали и падали в ольшаник. Оттуда не было слышно ничего.

Прошка стрелял вслепую. Он бил по памяти — по тому, как сам ходил этой низиной в ноябре, ставя вешки.

— Куда кладёшь? — крикнул я.

— На третью вешку! — отозвался Прошка. — Она у поворота!

Он клал по своим вешкам. По тем, что мы ставили от газа.

Три мины. Пять. Шесть — весь остаток после учебной стрельбы.

Я не знал, попадаем или нет.

Через пять минут узнал.

— Ваше высокоблагородие! — Связной от Дёгтева, мокрый по пояс. — Вышли! У стыка!

Значит, не попали. Значит, прошли.

За месяц я эти стыки выучил наизусть. На стыке пропадает груз: одна рука уже отпустила, а другая ещё не приняла. На стыке пропадают люди: рота кончилась, а соседняя ещё не началась.

Я и посадил. На этом стыке у меня стоял связной, и стоял он там с октября, и связного этого поставил Гужев, и с тех пор стык у меня не расходился ни разу.

А немец пошёл именно в него.