Белая птица судного дня - Екатерина Витальевна Белецкая

— Это называется «шантаж», — сказала Тётка-шепотуха, и Авдей тут же вспомнил это слово. Да, точно. Шантаж. Отец же говорил, когда на работе с кем-то чего-то у него было. — Да, мой мальчик, плохо дело. Я же сказала тогда, он тебя в покое не оставит.

— Он и не оставит. И эру я заработать не смогу, на штаны, — Авдей вытер нос рукавом рубашки, и горестно вздохнул. — Чего делать-то?

— Хорошо, что ты его на тот завал отвёл, — задумчиво произнесла тётка. — Но тут, понимаешь, всё равно дело дрянь. Он тебя выследит. Он же умный, да?

— Умный, — угрюмо сказал Авдей. — Он в группе лучший. Тёть, как его отвадить-то?

— Добром не получится, — тихо сказала Тётка-шепотуха. — А вот иначе — может быть. Знаешь, тут я тебе вряд ли помогу. Самому тебе подумать надо будет.

— Я не умею, — снова заныл Авдей. — Может, у тебя какая сказка про такое есть? Чтобы подсказать…

— Сказок-то у меня много, вот только это не сказка, это жизнь, — ответила Тётка-шепотуха. — Мне тоже покумекать надо, чего к чему. Ты, Авдюш, ступай на завал сейчас, поброди там, может, чего в голову и придёт. А я тут посижу, мышиный хрящик погрызу, за мозгами пошевелю. Пока только за будущее тебе могу сказать. Наивный ты, и не осмотрительный. Такие дела так, как ты делал, не делаются. Потихоньку надо. Не напоказ.

— Это как? — не понял Авдей.

— Вот ты к Митричу зачастил, с проводом, — ответила Тётка-шепотуха. — А надо было разок к Митричу, разок на барахолку, разок к бабкам, про которых мне говорил, разок ещё куда. Ты к нему часто ходил, вот себя и выдал. Осторожнее надо.

— Понял, — покивал Авдей. — Буду осторожней. Но сейчас-то чего придумать? Как отвадить его?

— Иди на завал, — приказала тётка. — Мне в тишине побыть надо. Авось, что в голову и придёт.

* * *

На завале всё было как обычно — обломки кирпичей и бетона, железяки, бумажная труха, в которую превратились за эти годы обои, грязь, обломки деревяшек, бывшие двери и бывшая мебель, бутовочный сор, и снова — железки, бетон, кирпичи, обломки. Авдей вяло ковырялся в мусоре, вытаскивал какую-то мелочевку, и тут же отбрасывал её в сторону, потому что в этот невезучий день ему и добыча попадалась какая-то невезучая. Вот гад Илюха, думал Авдей, чтоб он провалился, чтоб он сгинул, чтоб его роботы забрали. Откинув в очередной раз в сторону обломок бетона, Авдей заметил, что в пыли на том месте, где лежал обломок, что-то тускло блеснуло. Авдей присел, и стал смахивать пыль. А смахнув, и посветив нормально фонариком, обомлел.

Потому что сейчас перед Авдеем, в светлой серой пыли лежал нож. Да какой! Это был не кухонный нож, не разделочный, нет. Таких ножей Авдей отродясь не видел, и даже не знал, что такие существуют. Длинное, ладони в полторы, лезвие, рукоятка, оплетенная металлической меленькой цепочкой, намертво припаянной, делавшей рукоять шершавой, и упор для руки, с загнутыми металлическими пластинками. Авдей зачарованно смотрел на этот нож, не веря своим глазам — на такую находку он вообще никогда не рассчитывал. Авдей поднял нож, удивившись мимолетно его тяжести, пристроил приемник с фонариком на обломок, и принялся разглядывать. И с каждой секундой нож почему-то казался ему всё краше и привлекательнее. Рукоятка удобно, и даже как-то уютно умещалась в его ладони, а лезвие поблескивало в свете фонарика лунными и серебряными оттенками. Продать на барахолке? Ну, нет! Ни за что. Авдей осторожно коснулся пальцем лезвия, и тут же отдёрнул руку — лезвие оказалось острым, как бритва, которой по утрам брился перед работой папашка.

— Не, это я никому не отдам, — пошептал Авдей. Затем встал, взял фонарик, нож, и пошел в противоположный от завала угол, самый неприметный и тёмный. Там он раздвинул мусор, устроил в этом мусоре небольшую ложбинку, положил в неё нож, и хорошенько завалил сверху всё тем же мусором, да ещё и пылью присыпал для верности, чтобы совсем ничего не было видно. Засыпал, а потом задумался — да так, как никогда до того ещё не думал, потому что не пробовал.

«Вот у меня теперь есть нож, — размышлял Авдей. — Красивый, прямо очень. Острый. И этот нож, он как бы меня с Илюхой сровнял. Ну, чуток. Потому что у Илюхи есть его язык поганый длинный, а у меня зато есть нож, и он посильнее языка обычного будет, потому что он из железа. И этот нож… вот же странно, он мне как будто права какие-то новые даёт. Потому что нож — это сила. Настоящая. Не руки-ноги там всякие, а острое железо, которое я могу… — он не сумел додумать мысль, но она никуда не пропала, просто, видимо, искала сейчас нужный контекст. — Я теперь, получается, сильнее. Раньше он был сильнее меня, а теперь я стал сильнее его, как-то так вроде. Только… вдруг отберет? Или… или я могу сделать так, чтоб он не сумел… чёрт, как в голове тяжело, никогда так тяжело не было… путается всё, не пойму, чего мне… ладно… потом подумаю». Он ещё раз для верности сыпанул на место схрона горсть пыли, и поспешил обратно к тётке.

* * *

— Вот чего, Авдюш, — начала Тётка-шепотуха, когда Авдей вернулся обратно. — Для начала тебе надо поостеречься. Придётся тебе ко мне не ходить какое-то время, чтобы случайно его на меня не вывести.

— Как же ты тут одна-то будешь? — спросил Авдей.

— А чего мне? Я до тебя одна была, так ещё побуду, перебьюсь, — усмехнулась тётка. — Но это, конечно, только самое начало. Я вот чего думаю. Родители строгие у него?

— Да обычные, — пожал плечами Авдей. — А что?

— Через мамку-папку повлиять на него не выйдет, как считаешь? — спросила Тётка-шепотуха. — Ты его отсюда сам не отвадишь. Так, может, они?

— Неее, — протянул Авдей. — Он большой уже, чего ему мамка с папкой сделают?

— А на учёбе? — спросила тётка.

— На какой учёбе, тёть? Лето сейчас, — напомнил Авдей.

— Ой, и правда, — спохватилась