Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Хана узнавали и вставали. Он велел сидеть, но садились не сразу. На верхушке ближней юрты примостился ворон и не улетел, когда хан прошёл мимо.

У четвёртого костра поднялся мальчишка лет семнадцати. Днём ему выбило обоих духов, и больше он не поднял ни одного.

— Не отсылай меня с ранеными, хан, — мальчишка держался уверенно. — Я готов драться.

Хан посмотрел на его правую руку, висевшую на перевязи, и промолчал.

Лекарь догнал его у следующего костра. Для отправки в тыл собирали раненых, но не набралось и сотни: люди прятали раны.

— Ищи.

— Ищу, — знахарь не стал оправдываться.

Раны скрывали, стараясь показать, что боль нипочём. Все знали, что без помощи можно умереть через неделю, но прослыть слабаком боялись больше.

Двадцать лет хан оплачивал победы павшими духами.

Так воевала степь, и в этом была вся её сила: аруах гибнет вместо человека, а разбитая оболочка стоит магу лишь вложенной в неё энергии, а не жизни. Сегодня это не сработало. Снарядов у Платонова оказалось больше, чем у Орды оболочек. Залпы разбивали оболочки духов быстрее, чем маги успевали создавать новые. Между казахом и бронёй не осталось ничего, и дальше вместо духов стали гибнуть всадники.

Людьми степь платит только в Гон.

Раз в двадцать лет из степи поднималась Волна жалмауызов. Спасаясь от неё, Жуз уходил в свою Твердыню. Родовые курганы Младшего Жуза находились в ущелье. За века его горловину обстроили: возвели валы, каменные стенки и ворота, провели водовод, устроили площадки для стрелков над проходом. Полноценным городом Твердыня не была: у неё не имелось ни щита, ни барьера, ни постоянного гарнизона. Стены давали не защиту, а время. За ними прятали детей, стариков, женщин, племенных кобыл и запасы. Воины бились снаружи и не давали Волне сомкнуть кольцо.

Если они не удерживали подступы и жалмауызы выходили к воротам, осаждённые платили за выживание сотнями жизней. Именно такие Гоны степь помнила по именам.

Для обороны требовались и послушные лошади, и раннее предупреждение об опасности. Конь по природе бежит от жалмауыза, а должен стоять, и потому в Гон дороже боевого мага ценился бестиамант, умевший успокоить животное и удержать сорвавшийся табун. Бестиамантов было мало, между Гонами они присматривали за табунами, и на передовую их не посылали. Скот чуял жалмауызов раньше человека, за десятки километров, и это чутьё заменяло степи всё, для чего оседлым требовались башни и магофоны.

У ханской юрты ждал Даулет, водивший днём людей за телами.

— Пусти ночью, хан, — начал он без приветствия. — Мы пойдём через протоки и к рассвету вернёмся.

— Сколько возьмёшь?

— Два десятка.

Хан покачал головой.

— Положишь двадцать и не принесёшь никого. Нет.

За телами пойдут, но не двумя десятками и не этой ночью. Мёртвых он оставит там, если за них придётся положить всех живых.

Нукер постоял ещё немного и пошёл к своим. Хан вошёл в юрту.

В Гон павших жгли. Тело, оставленное несожжённым, через пару часов вставало и шло на своих, а жечь в степи было нечем: леса нет, кизяка на тысячи не напасёшься. Поэтому в Гон ценнее всех оказывался пиромант, и сжигал он тех, кого знал ещё утром. Дух сожжённого не отзывался потомкам: призвать можно было лишь предка, погребённого в родной земле. Оттого каждый Гон отнимал у Жуза не только людей: род, понёсший большие потери в прошлый Гон, к следующему выставлял слабых магов, потому что поднимать ему было некого, и это видела вся степь.

Сегодня Гона не было, и оттого выходило даже хуже.

Тысячу шестьсот тел вынесли, и они лягут дома. Семьсот остались в теснине. Их аруахи не откликнутся потомкам, пока погибших не похоронят в родной земле. Поэтому хану придётся отбить берег и забрать своих мёртвых.

Среди этих семисот лежал и Тогум. Разом род Адай лишился и его самого, и его аруаха. Объясняться с Адаями предстояло хану: предки всех родов отвечали ему одному, и он один понимал, что именно осталось лежать на том берегу.

Хан с молодости знал, сколько магов необходимо для отражения Волны. Это число являлось чертой, ниже которой начиналась гибель всего Жуза, и сейчас он точно знал, насколько сегодняшние потери приблизили их к этому исходу.

Продолжать войну за этой чертой хан не мог, что бы ни ждало Астрахань. Иначе в следующий Гон погибнет весь Жуз.

Адиль и Исфандеяр вошли вместе и с первых слов разошлись во мнениях.

— Платы за день не дали, — Адиль говорил первым. — В лицо назвали трусами. Долгой войны Орда не выдержит. Уводи, пока есть кого уводить.

— Уйдём — семьсот останутся там навсегда, — Исфандеяр дождался, пока тот кончит. — И Тогум… Через двадцать лет Твердыню держать будет некому и незачем.

Оба были правы и неправы по-своему. Оба замолчали.

Хан не стал выбирать между ними.

За Вадбольского Орда больше не воевала: с той секунды, когда в тронном зале прозвучало слово «трусость», договор перестал быть причиной хоть чего-нибудь. Невыплаченная половина при этом не прощалась. Это были деньги для семей тех, кто оттуда не вернулся, и взыскать их хан собирался золотом или золотом и кровью. Срок он князю назначит и объявит публично, чтобы слышали все рода.

Хан померился с Платоновым силами и теперь знал, на что тот способен. Противника он по-прежнему уважал, но счёты с ним ещё не свёл.

Абулхаир велел готовиться к ночному налёту. Вражеская армия не станет ждать атаки так быстро. Приказ передали сотникам, и те начали ругаться ещё до того, как он вышел из юрты. Спорили не о том, идти ли, а о том, чья сотня пойдёт первой. Место в первом отряде делили всерьёз и мелочно, как добычу, и двое взялись за плети. Хан развёл их и очерёдность назначил сам.

Уйти в эту ночь мог кто угодно. Степь начиналась за последним костром, кони стояли осёдланные, людей не пересчитывали, и ушедшего до утра не хватились бы.

Не ушёл никто.

* * *

Оберст Бертольд Кирхнер обходил роты не потому, что этого требовал устав.

Батальон Железных псов стоял в городе и занимался делом. Чистили оружие, кормили людей, резали упряжь на носилки взамен изведённых за день. Порядок держался сам, без окриков. Кирхнер шёл вдоль палаток, ничего не проверяя. Азарт у него кончился на третьем году из восьми и остался в прошлом, где ему и место.

У