Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Потом он поднялся одним плавным движением.

В его руке начала формироваться длинная рукоять, над которой разросся тяжёлый боёк двуручного молота. Князь обхватил рукоять второй ладонью. Обе руки подрагивали. Смотрел он на двух связанных людей у полога шатра.

Гаврила понимал, что ему хочется сделать. Самому хотелось схватить этот молот и бить, пока хватит сил. Он смотрел на убийц поверх тела Михаила и ждал первого удара.

Князь шагнул к ним, но остановился. На скулах выступили желваки, пальцы до белизны стиснули рукоять. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, затем закрыл глаза и с трудом, прерывисто выдохнул. Когда он снова посмотрел на пленных, молот в его руках начал менять форму. Массивный боёк сузился и вытянулся в клинок, рукоять укоротилась.

Ярослав отступил. Князь сделал два быстрых укола, по одному в голову каждому, и оба убийцы уставились на звёздное небо остекленевшим взглядом.

Гаврила посмотрел на меч, потом на лицо государя. Только теперь он понял, какого усилия стоила тому эта быстрая смерть. Милости они получили больше, чем заслуживали.

Видя своего господина вблизи в худшую его ночь, молодой гвардеец не нашёл в нём ни растерянности, ни ярости. Тот смотрел, слушал, прикасался то к одной вещи, то к другой, и от такого спокойствия гвардейцу стало страшнее, чем от любого крика.

Хоронить Михаила в этом краю государь запретил. Криоманты в лагере имелись, и тело унесли на ледник дожидаться отправки домой. Имя гвардейца должны были высечь на стеле в Угрюме, рядом с именами всех, кто погиб с той поры, как Угрюмиха была маленькой деревней.

К леднику государь пришёл сам, ещё затемно.

Над Михаилом он простоял долго и молча, а Гаврила ждал позади и смотрел. Лицо у князя не дрогнуло ни разу. Он снял перчатку, положил ладонь мёртвому на лоб и всё не убирал её. Пол под сапогами князя покрылся мелкой сеткой трещин, которая протянулась до самых стен. Руку князь убрал, выпрямился и вышел, не взглянув ни на кого.

Гаврила остался стоять на треснувшем полу и понял, что за эту ночь с кого-то спросят. Тот, кто сейчас ждал отчёта на другом краю Каспийского моря горько пожалеет о содеянном.

Вещи Михаила Гаврила собирал сам, и вещей тех вышло на один мешок. Рубахи ему шили отдельно, в строю он стоял головой выше всех, а унести всё, что от него осталось, мог и подросток. Кроме бритвы, ложки и трёх писем из Анфимовки в мешке лежала сложенная вчетверо бумажка с номером магофона, записанным чужим изящным почерком.

Номер принадлежал так поразившей его в Детройте Амаре Диалло. Из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета. Он регулярно переписывался с поразившей его африканкой и говорил, что у них будут самые сильные дети на свете. Гаврила обычно советовал сначала добиться, чтобы она согласилась хотя бы на одно свидание. Они смеялись, но он давно уже представлял, как Михаил привезёт знакомиться жену, как будет совать каждому в руки своего первенца и требовать, чтобы держали осторожнее. Теперь он сидел над мешком его вещей и никак не мог сложить маленькую бумажку по старым сгибам. Пришлось отложить её и закрыть лицо руками.

На плацдарме о покушении на государя к рассвету знали два десятка человек.

В Астрахани не знал никто.

* * *

Утро я встретил наверху, у постамента, созданного Живой картографией, и первым делом посмотрел не на город, а на свои линии.

Армия окапывалась со вчерашнего дня, а батареи Грановского откатывались назад, за каменную гряду: оттуда они доставали город, а естественное препятствие укрывало их от прямого обстрела. Остановив накануне преследование, я держал тот же рубеж и стрелять по городу по-прежнему запрещал. Мне нужна была Астрахань с целым портом и живыми жителями, а не груда щебня.

Доклад о ночных делах принесли к рассвету. Он уместился на одном листе. Одну из десяти строк занимало знакомое мне имя.

Тех двоих, что крались к лазарету, остановил не маг и не оцепление. У входа стоял часовой из тех, кого провели через алхимию Зарецкого, и обоняние ему досталось тоньше собачьего. Тревогу он поднял, почуяв запах: от подходивших несло чёрной зыбью. Снадобье, придавшее им сил для нападения, их же и выдало. Отравители успели убить двоих обычных солдат у дверей, но до палаток с ранеными и целителями не добрались, потому что тот самый гвардеец прикончил обоих чужаков.

Ярость поднялась сразу, захотелось немедленно ударить в ответ. Я решил выждать, но прощать ничего не собирался. Добраться до заказчиков сейчас я не мог. Обоз ночью жгли одни, в шатёр лезли другие, и валить их в общую кучу не следовало.

Однако один приказ я всё же отдал, велев выгнать за пределы лагеря всех маркитантов и прочих посторонних, кроме тех, кто прибыл вместе с армией изначально, а также провести перекличку, арестовав чужаков. Каждого выдворяемого поручил предупредить, что отныне приближаться к лагерю запрещено. Охранение получило приказ открывать огонь по любому, кто нарушит запрет.

Родион вышел на связь из Угрюма сам и докладывал по двум делам сразу.

— По вашему эфироманту пусто, Ваше Высочество, — начал он с худшего. — Ни в списках нанятых, ни в портовых бумагах такого человека нет. Возможно, его наняли в обход обычного порядка, а это уже кое-что.

— По ночным гостям есть что?

— Начал. Дело это не быстрое, но будьте уверены, всё-всё раскопаю по их хозяевам, тогда с ними и поговорим.

— Хорошо. Не медли.

Где-то в городе сидел человек, способный сбить чужую магию с километра, а второго своего выстрела он ещё не сделал. В лагерь проникли люди другого противника, которому для убийства совершенно не требовались полки. Уже одна такая угроза требовала осторожности, а две заставляли менять привычки, поэтому весь лагерь был в состоянии повышенной боевой готовности.

Осаду мы с Афанасием Петровичем свели к задаче снабжения, а не к задаче штурма. Генерал внимательно слушал мои соображения, периодически делясь собственными.

Запертый в городе батальон фон Редерна целиком зависел от поставок из Берлина. Патроны, снаряды, консервы и лекарства доставляли порталом в Баку, затем везли судами через Каспий и вверх по Волге. Река со вчерашнего дня была нашей от Астрахани до самой дельты. Ни один ящик в город больше не поступал. Запасы за стенами с этого утра только убывали, и считать барон умел не хуже нас.

— Времени у него меньше, чем у астраханского князя, — Буйносов-Ростовский провёл ногтем по