Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

— Верно, — подытожил я. — Поэтому партию придётся разыграть в три хода. Чемоданчик забирают, добывают доступ и опустошают счёт, а до рассвета возвращают вещь на место.

На Раису с мужем я при этом посмотрел мельком, потому что объяснять им такую работу было незачем. Весной тем же макаром они вынули живого князя Мамлеева из охраняемого дворца и ушли, никого в доме не разбудив.

Вела поднял голову.

— Ваше Высочество, позвольте сразу, чтобы потом не вышло недоразумения, — сказал он, и вся куртуазность из его голоса ушла. О работе ибериец говорил сухо и коротко. — Кодов я не прочитаю. Чисел вещи не хранят. Я читаю не числа, а эмоции и движения. Ваш князь набирает свой код каждый раз одинаково, причём нервничая, потому что боится ошибиться, и вещь это движение помнит. Я его увижу и опишу вслух. В цифры его переведёт тот, кто будет сидеть рядом и записывать.

— Записывать буду я, — Раиса даже не повернула головы.

— Тогда мне понадобится свет, стол и час без чужих разговоров.

— Ночь у вас целиком, — ответил я. — Ни минутой больше: в начале шестого от ворот уходят лодки.

Возражать он не стал.

— Теперь о возврате, и это важнее самой кражи. Пустую казну князь должен обнаружить завтра перед самым расчётом, при кредиторах. Узнает раньше, и до полудня успеет поднять шум: свалит пропажу на банк, потребует розыска и выпросит у хана отсрочку. Отсрочка нам не нужна. Значит, до полудня его не должно насторожить ничто, и к утру чемоданчик должен стоять на своём месте, в том же положении, в каком его брали.

— А проводки? — спросил Буйносов-Ростовский. — Он же увидит, куда ушло.

— Он увидит один перевод, Афанасий Петрович, — отозвался Коршунов. — Со счёта князя всё уходит одной суммой в Восточный каганат, на имя человека, которого не существует. Дальше распоряжается уже мой человек: он следит за тем счётом и ждёт поступления, а как деньги придут, разведёт их по восемнадцати счетам, и ни один из них никуда не ведёт. Лихачёвой про них знать незачем, да и доступа к ним у неё всё равно не будет.

— В Каганат… — генерал поморщился.

— Там многие прячут, Афанасий Петрович. В Актау деньги приходят со всего региона, и приход туда не говорит ни о ком конкретном. Если князь назовёт Каганат, он назовёт воров вообще, а с воров вообще ни хан, ни аги ничего не возьмут.

Подумав, генерал задал второй вопрос, которого я от него и ждал.

— Не оставить ли там чужое имя? Пусть думает на Меровинга или на Хорезмийский султана.

— Нет. И это важнее всего прочего, поэтому объясню. Ложный след даст ему виноватого. С этим именем он выйдет завтра к хану и к агам и попросит отсрочки. В том зале заговорят уже не о неуплате, а о чужом вмешательстве в их войну. Обокраденный должник и разорившийся должник — не одно и то же: у первого деньги были и ещё могут найтись, у второго их нет и не предвидится. Первому дадут неделю на поиски, а второго бросят. Эта отсрочка лишит смысла всё, что мы сделаем этой ночью. Пусть ему будет не на кого сослаться. Тогда ему придётся убеждать кредиторов в своей честности, а верить ему они перестали в тот вечер, когда он назвал их трусами и отказался платить.

Хоакин коротко и недобро усмехнулся.

— В Бильбао я видел человека, которому нечем было подтвердить правду, Ваше Высочество. Его вдёрнули при мне. Ногами он дрыгал смешно, да не очень долго…

— Условия такие, — сказал я, и это было последнее, что им следовало услышать. — Ни князя, ни его охраны мы не трогаем и пальцем, и по городу не бьём вовсе. Аккуратно забираем деньги и уходим. Всё остальное с Вадбольским сделают те, кого он нанял.

Раиса шагнула вперёд и посмотрела на карту города.

— Как мы войдём? Барьер мне не пройти. Вы его взломаете, Ваше Высочество?

— Не потребуется. Войдёте воротами.

Я тронул пальцем место, где Кутум уходил под городскую стену.

— Две ночи подряд Астрахань выпускала оттуда лодки. Четыре, по шесть гребцов, без огней. Ходят смотреть, что мы делаем на воде, потому что со стен нашего берега им не видно. Мои наблюдатели считали их обе ночи: уходят перед полуночью, возвращаются под утро. И туда, и обратно для них поднимают решётку, а купол над воротами на это время разводят.

— Значит, обе дороги против них, — Раиса свела брови. — Внутрь, пока они выходят, наружу, пока возвращаются. Ни там, ни там за лодку не зацепишься.

— Верно, пойдёте сами. Другого пути ни внутрь, ни наружу у вас не будет.

Матвей за её плечом шевельнулся, и я понял, что он собирается сказать, раньше, чем он открыл рот.

— С нами пойдёт человек, который не умеет плавать, — выговорил метаморф. — Вела на мне.

Ибериец попытался возразить, что плавает он отменно, но его не слушали.

— На тебе, — согласился я.

Больше вопросов ко мне не возникло.

* * *

Вода в протоке была тёплой сверху и ледяной уже на глубине локтя, и за два часа ожидания Раиса перестала чувствовать пальцы.

Ворота открылись за час до полуночи. Решётку подняли не сразу, купол над ней развели полосой шириной метра в четыре, и лодки пошли наружу гуськом, четыре штуки, без огней и почти без плеска. Гребли в них хорошо и молчали, а на корме передней сидел человек, всю дорогу смотревший назад, на воду.

Правую руку Раиса держала над головой и вела тень по воде над собой. На воде удерживать тень труднее всего: течение постоянно меняло её очертания, и восстанавливать их приходилось каждую секунду. Матвей держался рядом, и обе руки у него занимал Вела. Плечи у метаморфа под мокрой рубахой набухли, между пальцами натянулась перепонка, а открывшиеся под челюстью жаберные щели позволяли ему дышать под водой столько, сколько понадобится. Испанца он нёс лицом вверх, ладонью зажимая ему рот, и над водой у того оставались только нос и глаза.

С башни на верёвке спустили фонарь и повели его вдоль бортов, разглядывая воду под каждой выходящей лодкой. В осаждённом городе смотрят и за тем, кто