Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Все сухопутные подступы к городу Платонов держал с первого дня осады. Полторы сотни конных миновали его позиции и вышли к воротам, не потеряв ни одного человека и не сделав ни одного выстрела. Само собой так не выходит: их пропустили, и приказать это мог только Платонов.

Открыть ворота велел сам Вадбольский.

Князь знал, что ультиматум истекает сегодня, ждал этого дня и, судя по всему, собирался рассчитаться.

Миновав ворота, нукеры направились по улицам к резиденции. Вторая рота Псов расположилась на перекрёстке у соляных складов, и Освальд, спустившись с башни, прошёл между солдатами. Бойцы сидели на ящиках и на каменных ступенях, держа оружие между колен, и смотрели, как мимо проезжают верхом чужие всадники. Дальше, у поворота на площадь, стояли янычары. Один из чаушей отвёл своих на два шага к стене, освобождая дорогу. У самой резиденции сидели человек восемь из отряда Мартеля; при появлении барона не поднялся ни один.

Приказа фон Редерн не отдал никакого. Если бы он велел ротным «не вмешиваться», в батальоне поняли бы, что вмешаться они вообще могли. Молчание оставляло всё на своих местах.

Договор Псы подписывали с Шарлоттенбургом, а не с Астраханью, и хотя деньги по нему шли через астраханскую казну, нанимали батальон для ведения войны, а не в качестве телохранителей, и защищать князя Псов не обязывала ни одна строка. Условия договора фон Редерн трактовал буквально, потому что под ними стояло его родовое имя.

Была у него и вторая причина, и о ней он не сказал бы вслух даже Кирхнеру.

Герцоги затеяли эту войну, чтобы выяснить, чего стоит Платонов, и платили барону за такую возможность. Первый день ответа не дал. Оставалось сражаться и дальше.

В тронный зал Освальд вошёл вместе с остальными.

Вадбольский вышел к ним сам. Держался он спокойно, потому что для себя всё уже решил. Он велел подать бумаги и позвать секретаря, спросил, готовы ли расписки для кошей, и, пожаловавшись на духоту, приказал открыть остальные окна. Февзи-ага прошёл к правой колонне, не выпуская из руки бумагу, выбитую им в тот самый вечер, когда своим своевременным вмешательством публично спас князю жизнь. Мартель, командир Стрижей, остался у дверей и за весь разговор не сдвинулся с места. Нариман Афшар, лидер Бессмертных, привёл своих людей и поставил их поодаль от помоста: он обещал защищать стены, а не воевать в поле, но первым делом стоило убедиться в платёжеспособности клиента. Арбитр де Монтескьё занял свой прежний стул у стены, с которого в прошлый раз не поднялся ни разу.

Оставив нукеров во дворе, хан встал перед помостом на том же месте, что и в прошлый раз.

— Срок вышел, князь, — хан не сделал больше ни шага. — Настала пора платить.

Вадбольский кивнул и велел подать чемоданчик.

Барон следил не за скрижалью, а за руками. Князь уверенно положил правую ладонь на кристалл, затем коротко коснулся его пальцем. Он повторил это движение ещё дважды, всё торопливее, а спина его застыла в напряжении. После пятого касания он поднёс скрижаль ближе к лицу и склонился над ней, открыв всему залу седину на темени. Глаз он не поднимал долго, и в зале за это время не кашлянул никто.

— Деньги были… — растерянно выговорил он наконец. — Вчера были. Их украли! — голос его подскочил, дав петуха.

Хан на это не сказал ничего. Лишь складка возле его губ стала глубже.

Князь заговорил быстро и складно. Он предлагал в качестве компенсации порт целиком, с причалами и складами, землю за Кутумом, доли в каспийских мануфактурах и таможенных пошлинах на десять лет вперёд, обещая сегодня же подписать все необходимые бумаги. О краже он возможно даже не лгал, но его слова звучали хуже любой лжи.

Почему так выходит, барон понял сразу.

Имени вора князь назвать не сумел и доказательств кражи у него не нашлось. Оставалось лишь просить поверить на слово, но доверия он лишился в тот вечер, когда при этих же людях впервые отказался платить Орде. Тогда деньги лежали у него в казне. Теперь он говорил, что заплатил бы, да нечем, но после прежнего отказа это походило на новую отговорку. Разбираться, действительно ли его обокрали или он снова проявляет алчность, никто не стал. Вадбольскому просто перестали верить.

Хан качнулся вперёд, занося ногу, и воздух над его правым плечом дрогнул и загустел. Вокруг его руки от плеча к пальцам проявилась призрачная оболочка: сперва проступил контур, затем непомерно крупный сустав, следом кисть с нечеловеческими когтистыми очертаниями. Света каркас не давал и тени не бросал, и сквозь него барон видел стены. При этом в руке явно ощущалась необузданная мощь: инстинкты Освальда вздыбили волосы на его загривке.

До помоста оставалось десять шагов; хан преодолел их одним рывком. Янычары у колонн повернули головы туда, где он только что стоял, и опоздали: там уже никого не было. Секретарь моргнул и потерял хана из виду. Только барон во всём зале сумел уследить за его движением, да и то едва-едва.

Вадбольский успел отступить лишь на полшага.

Абулхаир оказался в мгновение ока перед князем и рубанул того ребром ладони сбоку в шею. Замаха он не сделал, и самого удара присутствующие почти не услышали. Ладонь рассекла шею насквозь, и на стену за троном брызнула кровь косой струёй. Голова сорвалась с плеч, стукнула о край помоста и покатилась по ступеням вниз, к ногам стоявших охранников. Тело ещё мгновение оставалось стоять со скрижалью в поднятой руке, затем опрокинулось на трон, сползая на пол.

Аруахов хан поднял, не сходя со ступеней.

Встали духи разом и по всему залу: между колонн, за спинами у янычар, у самых дверей. Воздух задрожал, как над раскалённой степью, и барон не смог разобрать, сколько существ двигалось в этом мареве. В зале запахло выжженной до хруста землёй.

К трону они ринулись все вместе. То, что осталось от Вадбольского, духи растерзали за несколько секунд. Барон видел лишь, как вокруг тела сомкнулся клубок, а когда тот распался, трон, ступени и ближние плиты были залиты кровью и требухой. Помощник князя выронил бумаги, пятясь назад. Один из Бессмертных невольно коснулся амулета на шее. Мартель у дверей закрыл глаза и открыл их не сразу.

Февзи-ага у колонны промолчал. Долговая бумага осталась у него в руках, но взыскивать по ней было уже не с кого. Теперь она стоила