Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Ярости в содеянном главой Младшего жуза Освальд не почувствовал. Хану надлежало лично и при свидетелях покарать князя за нанесённое оскорбление, именно поэтому он действовал сам, а не поручил расправу своим людям.

Духи растаяли в один миг. В тишине стало слышно, как кровь капает с помоста.

— Ну что, господа, наш наниматель ушёл в отставку, — сказал Монтескьё, не поднимаясь со стула. — Барон, у вас в контракте есть строка на такой случай? У меня лично нет.

Фон Редерн не ответил и отвернулся к окну, стискивая челюсти.

Правителя осаждённого города не стало, а Платонов всё это время оставался снаружи. По Астрахани он не выстрелил ни разу, стен не тронул, а самого князя не коснулся и пальцем. На приступ не ходил, голодом не морил, убийц не подсылал. Теперь барон не сомневался: Платонов оставил противника без денег и отошёл в сторону, а всё остальное сделали нанятые князем для собственной защиты люди.

Сегодня же барону предстояло изложить всё это в донесении в Шарлоттенбург, и реакцию нанимателя он мог представить в красках.

Вмешавшись и попытавшись защитить Вадбольского, он уже не смог бы увидеть, чем закончится замысел Платонова. Барон не отходил в сторону и не отсиживался: он стоял там, где ему и положено было стоять, и делал то, за что ему платили.

Астрахань неожиданно осталась без своего правителя.

* * *

Ворота за спиной закрывать не стали.

Нукеры вышли из города тем же порядком, каким входили. По ним не стреляли, поскольку весть ещё не успела разлететься по улицам. Орудия на гряде стояли развёрнутыми и молчали, пехота смотрела из-за брустверов, и на всей дороге ни один ствол не повернулся им вслед.

Платонов ждал степняков впереди, у самой кромки городских предместий, за которую его войско так и не шагнуло.

Прибыл он пешком с шестью спутниками, и оружия хан не заметил ни у одного из русских. По напряжённым лицам сопровождавших Платонова людей Абулхаир догадался, что они отговаривали своего командира от этой встречи. Смысл его поступка хан понял сразу: вчера он сам приехал к русским безоружным, и теперь Платонов отвечал ему той же монетой.

Остановив коня, правитель Младшего жуза спешился. Дождавшись, пока он подойдёт, Платонов заговорил первым.

— У меня нет причин враждовать с Ордой, — сказал он. — Это не ваша война. Возвращайтесь домой, мои люди вас пропустят. Хватит умирать за чужие интересы.

Больше он не прибавил ничего.

Денег у Вадбольского не оказалось именно в день расчёта, хотя накануне они ещё были, иначе он не позвал бы степняков к себе. О назначенном сроке слышал весь город. В армии Платонова об этом тоже не могли не узнать. Случайностей в таком деле не бывает. Казну опустошил тот, кто стоял сейчас перед ним и говорил, что между ними нет вражды.

— Князя обокрали этой ночью, — хан не повысил голоса. — Деньги исчезли как раз к моему приезду. Поразительное совпадение.

Выслушав, Великий князь не согласился и не возразил. Лицо у него при этом не сделалось ни каменным, ни насмешливым, и глаз он не отвёл.

Подтвердить значило сказать хану в лицо, что деньги, предназначенные семьям погибших воинов, забрал Платонов, а отвечают на такое в степи кровью. Отрицать значило соврать человеку, который всё уже понял, и это оскорбление тяжелее кражи. Хану нарочно оставили выход: пока Платонов не признал кражу вслух, можно было не требовать возмездия.

Ловить в дельте стало нечего. С нанимателем он покончил сам меньше часа назад, казна стояла пустая, и взять вторую половину платы больше не с кого.

Уйти он всё-таки не мог, и дело было не в деньгах.

Память о главе Жуза в степи умещается в одну строку, но слова для неё выбирает не он. За него это сделают те, чьи сыновья и отцы не вернулись из теснины. Они припомнят ему всех погибших и невыплаченную половину жалованья, а о семистах возвращённых телах скажут, что хан унижением выпросил их у врага. Уйти сегодня значило на грядущие века остаться в памяти потомков ханом, который повёл роды на чужую войну, обещая сородичам богатства и славу, а вернулся побеждёнными.

Этого он боялся сильнее любого боя и вслух не сказал бы никогда.

Победить в этой войне степь не могла, и хан довёл эту мысль до конца, не смягчая её. За четыре дня он убедился, что войско Платонова устроено иначе, чем армии, с которыми Орда сражалась прежде. Залпы по площади уничтожали духов быстрее, чем маги успевали облечь новых в телесные оболочки. Ночной налёт обошёлся ему множеством убитых и частью обоза, а русских не удалось оттеснить ни на шаг. Одного мага степняки одолевать умеют: его обходят, наваливаются числом и атакуют поочерёдно, не давая восстановить силы. Против такого войска ни один из этих приёмов не годился.

Ещё об одном хан не сказал бы никому. В теснине духи кончились, и дальше воевать пришлось бы людьми, а гибли бы среди них первыми те, кто этих духов и поднимал. Жертвовать людьми степь соглашалась только в Гон, а он наступит в свой срок, и отложить его нельзя ни на год. Значит, каждый лишний день этой войны отнимал у Жуза тех, кому через восемнадцать лет предстояло защищать Твердыню. Сколько ещё магов можно потерять, не поставив её оборону под угрозу, знал только хан.

Оставалось последнее соображение, и для хана оно было важнее всех прочих.

Он задолжал человеку, стоявшему перед ним. Наниматель был мёртв, и оправдать войну прежним обязательством хан уже не мог. Продолжить войну хан мог лишь ценой собственной чести. В степи знали, как назвать человека, ответившего ударом на добро. Уйти значило оставить павших соратников без возмездия. В обоих случаях перед ним лежал тупик.

Абулхаир молчал, не видя достойного выхода.

— Что скажете, хан? — спросил Платонов.

Тот не ответил.

Великий князь вопроса не повторил и торопить не стал. Оба стояли на пыльной дороге между городом и русскими позициями, и молчание это тянулось дольше, чем весь разговор до него.

Головы первыми вскинули в окопах.

С северо-востока на дельту шла птица. Размах её крыльев достигал ста метров, и от горизонта до осадных линий она не махнула ими ни разу: шла ровно и тяжело, как идёт по большой воде гружёная баржа. Никакого звука она не издавала. Лучи низкого солнца падали на неё сбоку и проходили насквозь, отчего в небе она