Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

зрение, парень ещё поворачивал голову туда, где только что различал свет. Осев на задние ноги, кобыла завалилась и потянула за собой всадника, чья нога застряла в стремени. Выдернув ногу, парень вывернулся из-под кобылы и остался на одном колене, всё ещё пытаясь вытащить саблю из ножен, хотя рука уже не слушалась.

Тела были не единственным, что он держал. Кровь давно свелась для него к железу и воде, а они лежали в том числе и под ногами у войска. Разницы между тем и другим он не делал, и грунт отдал своё так же, как отдали тела.

Покрывшись белой пеной, солончак вскипел и осел. Из земли потянулась вверх железная пыль. Вода из стариц за перекатом взметнулась столбами вместе со всем, что в ней было, а следом поднялись ручьи из низин. Обезвоженная земля начала рваться: трещины разбегались от поля на десятки километров, оседали увалы, вздыбливались пласты грунта, проваливалось дно балок вместе с теми, кто успел в них укрыться.

Сам Иртыш на перекате пересох. Вода поднялась из русла вместе со взмученным песком, обнажив ребристое ложе и засевшую в нём ещё с половодья корягу, и по обсыхающему дну заметалась рыба. На верхнем краю трёхкилометрового разрыва старик удерживал отвесную стену воды, а с нижнего края остатки потока ушли вниз по течению.

Поднятая масса собралась в один столб и ушла за облака, разогнав их ровным кольцом на полгоризонта. Наверху железо отделилось от воды. Волна выброса прошла через верхние слои неба, и само оно засветилось ровно и без мерцания, густым багрянцем раскалённого железа. Ночи над степью не стало: свет лёг широкой полосой над горизонтом, и ни одной звезды сквозь него видно не было. Гром пришёл без грозы и прокатился по степи один раз.

Такой выброс нельзя было скрыть, и старик знал это лучше всех живущих. Зарево должны были увидеть и за две тысячи километров, где ни о каком Иртыше не слыхали. Отдача уходила в глубокие пласты и расходилась по ним далеко за пределы поля, так что в астраханской дельте её должен был почувствовать любой геомант.

Ни клинка, ни боевых чар из поднятого он делать не стал, и оружие ему не понадобилось вовсе. Он просто не вернул взятую кровь.

У переправы стояло восемнадцать тысяч воинов с сорока тысячами лошадей. Теперь вытоптанную землю покрывали тела людей и коней, не тронутые оружием, а над ними всё ещё висела их кровь.

Один человек внизу ещё стоял на ногах.

На кургане, где с вечера разбили ставку, стоял Барак-хан, предводитель Среднего жуза, и никого живого рядом с ним уже не осталось: приближённые лежали по склону. Невысокий, с искривлёнными от долгих лет в седле ногами, хан был стар, но силён. Крови он не потерял ни капли. Его ядро оказалось единственным во всём войске, чья аура выдержала и не пустила чужую волю внутрь, и держалась она ровно столько, сколько в хане сохранялась жизнь.

Архимагистр-электромант, Барак поднял то, чем прежде побеждал врагов. Гроза сошлась над курганом в считаные секунды, и из неё вышла свора духов, слепленных из разрядов; они взвились вверх сплошной стаей, и воздух над степью затрещал так, что у наблюдателя заложило бы уши.

Уклоняться старик не стал и щита не поставил. Впервые за эту ночь ему понадобилось оружие.

Нижний край свода вскипел и свернулся в иглы, тысячи гранёных штырей в локоть длиной, цвета багрянца переходящего на конце в черноту, и залп ударил вниз сплошной стеной.

Стаю он прошил насквозь. Оболочки лопались десятками, разряды вырывались из прорех и гасли на лету, и до земли иглы дошли, потеряв едва треть. Курган они превратили в решето, сравняв его с землёй. Барака пробило в шести местах разом, отбросило на спину и пригвоздило к вывернутому из почвы валуну.

С последним ударом ханского сердца ядро погасло, и то, что до сих пор не пускало старика внутрь, перестало существовать. Иона Авдеевич коснулся чужой крови без всякого сопротивления. Она вышла из шеи ровным кольцом, разошлась по кругу и отделила голову от тела, а потом потянула за собой её вверх и положила её старику в ладонь.

К этому времени на берегу стало тихо. Свод редел и уходил вверх, и сквозь него понемногу возвращались звёзды. Под ними лежала растрескавшаяся земля, усеянная телами людей и лошадей, и в неверном свете догорающих углей не шевелилось на ней ничего. Вода с верхнего края разрыва хлынула вниз по сухому руслу.

В прошлый раз он положил здесь четыре тысячи и потратил на это целый день, а был тогда всего лишь Архимагистром. Сегодня ему хватило четверти часа.

Две сотни всадников из задних рядов успели выйти из зоны действия дара. Они повернули раньше прочих и с гребня увидели гибель войска. Перевалив на другую сторону, они погнали коней дальше, уже не оглядываясь.

Старик сознательно дал им уйти.

Чтобы степь снова боялась его имени, нужны были живые свидетели. Мёртвые молчат, а эти расскажут своим то, что видели. Через две недели весть дойдёт до последнего кочевья, и к Омску снова не посмеют идти.

Зона действия его дара простиралась на семь километров, потому что большего сегодня не понадобилось. Захотел бы, распространил бы власть на сотню километров, на тысячу, на всю степь до Балхаша. Предела у этой власти не было.

Грандмагистр представляет опасность не для соседнего княжества, а для целого континента, и на свете таких считаные единицы. Тихон Зыков сидит затворником на Сахалине и к людям не выходит вовсе; о третьем, европейском, говорят вполголоса и сходятся на том, что он безумен. Ничуть не лучше и Элайджа Генри Хэммонд из Северной Америки. В Совете Бастионов это понимают лучше, чем где бы то ни было, оттого Грандмагистров и не судят, в военные расчёты не ставят и не трогают вовсе: их обходят стороной, как спящий вулкан.

Сделанное не стоило ему никаких усилий. Он не чувствовал ни боли, ни усталости, потому что обращаться со своей стихией было для него так же естественно, как для прочих дышать. Из степи он ушёл ровно таким, каким в неё пришёл.

Расплачиваться приходилось за саму возможность владеть такой силой.

* * *

Сутки с половиной спустя под ним лежала астраханская дельта.

С высоты были видны позиции обеих армий. Осадные линии шли двумя дугами от реки к реке, за грядой стояли развёрнутые батареи, окопы тянулись вдоль сухой дороги, город был укрыт барьером, у причалов держали пар два буксира.