Времена не выбирают - Игорь Черемис

лет, — пояснил Семичастный. — Сначала он, а потом и я. И эти годы я знал, что мне придется уйти, поэтому мне было не до Евгения Петровича и его трудоустройства. Но, думаю, он не пропал. Трофим, ты не знаешь?

— Откуда? — усмехнулся Чепак. — Нам в Сумы о таких вещах не докладывали. Ты, Виктор, у своего начальника поинтересуйся нынешнего, Бобков точно знает, он под Питоврановым начинал, и потом они связь не теряли, точно тебе говорю.

Я кивнул, подтверждая, что принял информацию.

— Спасибо, Трофим Павлович, поговорю с Филиппом Денисовичем после возвращения.

— Но помни, что нет полной уверенности в том, что именно Евгений Петрович стоит за всеми этими событиями, которые с тобой произошли, — сказал Семичастный. — Это и тогда было всего лишь предположением, одной из рабочих гипотез, а уж сейчас…

Он махнул рукой.

— Но ещё помни ту байку про член и чужую жену, — улыбнулся Чепак. — Питовранов будет всё отрицать до последнего, даже если у тебя будет сто свидетелей и документы с печатями и подписями. И вообще — не верь ни единому его слову. Он очень своеобразный… товарищ.

— Кстати, Виктор, а тебе удалось поговорить с товарищами Молотовым и Маленковым? — вскинулся Семичастный. — Помнится, мы с тобой это обсуждали.

* * *

Обсуждали — это, конечно, сказано слишком сильно, но именно Семичастный рекомендовал мне обратиться к бывшим высшим партийным и советским деятелям сталинского времени. Мне удалось встретиться и с тем, и с другим, и зримым итогом этих визитов был мой второй рапорт в Политбюро — тот, который Андропов упорно называл «реабилитацией Сталина». А заодно я задавал им и вопросы про Киев — точнее, про то, как сделать этот город снова советским. Правда, я пел с чужого голоса, потому что идею про «несоветский Киев» мне подкинул как раз Семичастный, но в целом я был с ним согласен — после своего пребывания в Сумах я готов был поверить в то, что в столице Украинской ССР дела с национализмом обстоят ещё хуже. Частично это уже позже подтвердил и Чепак, который даже поделился со мной своими материалами по теме. Ну и сегодняшняя моя встреча с Дутковским была хорошей иллюстрацией того, каким именно городом станет Киев в самом скором будущем — но это я и так знал по своей прошлой жизни.

— Да, Владимир Ефимович, к товарищу Молотову ездил два раза… с первого он не стал отвечать на мои вопросы, пришлось возвращаться, — я улыбнулся. — Но они были единодушны — нужно завезти в Киев советских людей, а не советских — вывезти. И тогда столица Украины снова будет советской.

Оба моих собеседника рассмеялись.

— Трофим, как думаешь, они могли сговориться?

— Нет, Владимир Ефимович, — вмешался я. — У них не было возможности… если только Молотов после моего первого приезда не звонил Маленкову и не обсуждал с ним мои вопросы. Но я не верю в это. Когда я сказал об этом совпадении Молотову, он ответил, что учитель у них был один, а они оба были прилежными учениками.

— Или так, — задумчиво кивнул Семичастный. — Но ты понимаешь, что в сегодняшних условиях такое решение не реализуемо?

— Понимаю, — сказал я. — Я и не хотел выходить с таким предложением… даже на непосредственное начальство. Хватит и того, что я уже придумал…

— А ты ещё что-то предлагал? Ну, помимо той твоей идеи с иностранными агентами? — спросил он.

Я мысленно вздохнул и выложил всё о своем рапорте по Сталину. Чепак и Семичастный опять переглянулись — и рассмеялись.

— Да уж, Виктор, этого, думаю, никто не ожидал. А ведь нас с Сашей за меньшее… — бывший председатель КГБ покачал головой. — Поправь меня — копание под тебя началось после этого твоего рапорта?

— Я его подал в конце августа, — сказал я. — Насколько я знаю, дата заседания Политбюро по этому вопросу была назначена относительно недавно… вот, кажется, именно после назначения даты.

— Вот тебе и ответ, — вмешался Чепак. — Кому-то этот вопрос очень не понравился, и они решили тебя убрать из Комитета. А нет сотрудника — и рассматривать нечего. Как же они боятся…

— И не говори, Трофим, до сих пор, наверное, просыпаются среди ночи в холодном поту, — улыбнулся Семичастный. — Но идея твоя, Виктор, очень любопытная. Вряд ли она пройдет через Политбюро. Надо бы с Сашей… хотя нет, не буду в это лезть, слишком яркая приманка, кто-нибудь заметит.

— Почему вы думаете, что не примут? — спросил я с легкой обидой.

— У нас не любят признавать свои ошибки, — объяснил он. — А такой поворот в политике равнозначен признанию, что на двадцатом съезде была совершена ошибка. И потом, в шестьдесят первом, тоже. И потом, и потом… В общем, слишком много ошибок, кто-нибудь из ЦК может задуматься о том, что члены Политбюро не могут допускать таких ошибок. А это никому не нужно ещё больше…

Мне было изначально понятно, что некоторые члены Политбюро могут сопротивляться предложению частичной реабилитации Сталина — точнее, возвращению его в историю страны, о чем я, собственно, и писал в рапорте. Но у меня была надежда, что таких будет меньшинство, а большинство увидит — сами или с помощью Андропова — несомненные плюсы, которые несет такая реабилитация. Семичастный явно был настроен более пессимистично; правда, он никогда не был членом Президиума или Политбюро ЦК, но в сам Центральный комитет точно входил и, наверное, знал, кто управляет Советским Союзом. Знал он и то, что этот самый ЦК никогда не упустит возможности убрать Акелу, который промахнулся — а там четыреста с лишним человек, которые занимают не последние посты в советской иерархии, так что организоваться они точно смогут. В общем, наверное, он прав, подумал я с тоской — моя идея изначально была непроходимой через кремлевских старцев. Но дело уже было сделано, так что оставалось только ждать развязки.

После этого разговор свернул на обычные бытовые темы — и я видел, что Семичастный вовсе не горел желанием возвращаться к обсуждению тех вопросов, ради которых я приехал в Киев.

Но про меня он помнил.

— Виктор, ты когда