Времена не выбирают - Игорь Черемис

Великая Отечественная. Лишь в центре имелось тяжелое наследие сталинизма в виде ампира Крещатика, а окраины города чуть ли не целиком строились уже при Хрущеве и Брежневе. Здесь даже были несколько башен Вулыха, памятных мне по окрестностям московской станции метро «Речной вокзал» — наверное, они тоже были предназначены для номенклатуры. Но в основном тут всё было застроено пяти- и девятиэтажками самого скромного пошиба. И с домом культуры никто особо не выделывался — вот вам, дорогие киевляне, дом, вот культура, кушайте, не обляпайтесь

Ну и в соответствии с духом времени — никакой охраны на входе, никаких паспортов, ничего. Буквально — заходи любая сволочь, бери, что хочешь. Двери некоторых комнат были открыты, но там пока что было пустовато, только в одной сидела группа пенсионерок и что-то делала с проволокой и разноцветными листами бумаги — я очень надеялся, что это не венки для кладбищ. А «Смеричку» я нашел по звукам — ансамбль занял сцену большого зала с неудобными деревянными креслами и доводил до совершенства какую-то тоскливую песню на украинском языке. Саву я увидел сразу — он стоял чуть в стороне с тяжелой на вид бас-гитарой и был полностью сосредоточен на своей партии. Впрочем, и остальные музыканты выглядели очень ответственно и даже одухотворенно, словно пели не какую-то чушь про орла и Карпаты, а придумывали бессмертную «Smoke on the Water», увидев некий пожар на Днепре. [2]

Дутковский стоял за синтезатором чуть сзади и тоже пел в свой микрофон. Был он невысоким и слегка полноватым, в толстых роговых очках, и, наверное, именно поэтому не лез на первый план — за него это делали целых два солиста и сразу три девушки на подпевках. Остальные музыканты тоже старались не заслонять солистов, и получался эдакий вокальный коллектив с музыкальным сопровождением.

Ждать в зале я не стал, вышел обратно в холл, нашел проход вглубь здания и добрался до двери за кулисы. Там звуки музыки были слышны очень слабо, так что я нашел стул и сел так, чтобы мимо меня музыканты — и Сава тоже — точно не прошли. А потом я увидел несколько гитар — пара электро с разными деками, одна басовая и штуки три обычных, акустических. Удержаться было невозможно, так что я позаимствовал одну акустику и начал что-то наигрывать, окончательно заглушив для себя звуки, которые издавала на сцене «Смеричка».

Гитара была хорошей — не фабричной, а типа той, которую я купил самой первой. Мягкие струны, выверенное расстояние до ладов. Она была приятной, очень приятной. Поначалу я просто бездумно играл обычный рок-н-ролл, просто привыкая к грифу, потом изобразил несколько песен, а дальше… дальше я задумался, чем я хочу порадовать Саву — и, через него, Дутковского. В голову, правда, ничего толкового не приходило, там роились мысли по моей собственной ситуации, которые с песнями никак не гармонировали.

— Що ви собі дозволяєте? Покладіть інструмент на місце!

Украинский язык «мой» Орехов учил в школе, а не так давно я спел на нем половину песни во время конкурса самодеятельности, который проводился между управления КГБ Украинской ССР. В предыдущей жизни я, пожалуй, «читал со словарем» по-украински — то есть мог разобрать недлинные фразы, а на слух воспринимал эту мову очень и очень плохо. За длинные тексты я и вовсе не брался, предпочитая использовать помощь интернет-сервисов. В Сумах же я пользовался памятью Орехова, но это был не быстрый процесс, мне приходилось переключаться, да и практики у меня не было, как и особой нужды. Я видел только печатные материалы на украинском, например, в местной городской газете, где публиковались официальные сообщения органов власти — а они всегда дублировались на русском. В общем, общий смысл сказанного я уловил, но всё равно не удержался.

— Что? — переспросил я и поднял голову.

Передо мной стоял сам Дутковский — явно раздраженный, с искривленным ртом и превратившимися в щелки глазами за стеклами очков.

— Москаль? — как-то брезгливо сказал он. — Тоді лиши це собі, ти осквернив цю гітару своїми брудними руками.

Я уже почти переключился, но всё равно не до конца понял, что он сказал. Мой собственный словарный запас украинского языка был совсем небольшим, и там точно не было слова «брудний». Правда, Орехов его знал — «грязный». Но пока я это выяснял, Дутковский успел уйти достаточно далеко, а его свита разобрала те гитары, что стояли на стойках, и догоняла своего лидера. Акустика так и осталась у меня.

Первым моим побуждением было окликнуть этого записного украинца, достать корочку и поинтересоваться, почему это у меня «грязные руки». Но тут рядом со мной оказался Сава, который продолжил урок украинского языка.

— Хай живе, Вить, — сказал он.

Я недоуменно посмотрел на одноклассника «своего» Орехова. Я точно знал, что у Савы были «четверки» по украинскому языку и по украинской литературе — но только потому, что его мать была близко знакома с учительницей. Сам он на украинском в быту не разговаривал, предпочитая стандартный суржик, на котором говорили, кажется, все Сумы; я встречал его и в Харькове, и в Киеве, и в Ромнах. Этот суржик был тем же русским — только с добавлением фрикативного «гэ» и непременных «шо» и «тю». И здоровался раньше Сава стандартными приветами, а не какими-то там «хай живе».

— Хай, — сказал я. — Хай, Сава. Это что сейчас было?

* * *

С Савой мы не виделись с той самой моей поездки в Киев к Чепаку, что была в августе, но периодически созванивались. По телефону он общался нормально, почти как обычно — разве что «шокал» почаще, чем раньше, но я это пропускал мимо ушей. А тут его приветствие прямо резануло мне слух — наверное, я ещё не отошел от недолгого общения с Дутковским. На вышиванку я решил внимания не обращать — вдруг в «Смеричке» это что-то вроде униформы?

— Шо именно? — переспросил Сава.

— Вот это твоё «шо» и твоё же «хай живе», — терпеливо объяснил я. — И слова твоего Дутковского про то, что у москалей грязные руки, после которых ему гитару в руки брать противно.

Сава чуть отвел глаза в сторону, но собрался, правда, вздохнул предварительно — и очень тяжело.

— Ну я же тебе рассказывал — у него