Времена не выбирают - Игорь Черемис

Чтобы узнать, где находится улица Хользунова, пришлось всё-таки идти в свой кабинет, брать карту и изучать её. Оказалось — практически в центре, в Хамовниках, у станции метро «Фрунзенская». Место выглядело очень приличным, рядом, прямо через дорогу находился парк, явно переделанный из бывшего дворянского поместья — Татьяне должно понравиться, очень удобно гулять там с дочкой. В общем, в новом месте жительства я видел только плюсы, а минусов — не видел. К тому же три комнаты вместо двух, и одну я точно постараюсь превратить в студию для занятий музыкой, чтобы не беспокоить ни дочку, ни соседей.

А когда я добрался до нужного адреса, понял, что Бобков упоминал о Совете министров не просто так. Это был дом министерской серии — из светлого кирпича, с одним подъездом, огромным холлом и помещением для консьержа. Такие дома ещё называли «цековскими», но их строили для своих работников не только ЦК, но и различные министерства и ведомства, ну а Совету министров и вовсе сам бог велел использовать этот проект. Планировка, разумеется, была не индивидуальной — хотя и тут случались нюансы. Через несколько лет некий Горбачев получит квартиру в доме номер десять по Гранатному переулку — и вот там-то всё было настолько индивидуально, насколько это допускали строительные нормативы. Впрочем, конкретно тот дом в Гранатном строился с учетом того, что в нем будет жить сам Брежнев, так что увеличенная высота шестого этажа была вполне оправдана. Правда, Генсек переезжать отказался, так и жил до смерти на Кутузовском проспекте, а отведенные ему и его семье квартиры пошли по рукам. В девяностые годы одну из них прибрал к рукам небезызвестный в узких кругах Хасбулатов.

Дом на Хользунова тоже был блатным, хотя я был уверен, что вряд ли среди его жильцов обнаружится хоть кто-то мне знакомый — пусть и по воспоминаниям из будущего. Слишком он был демократичным, если тут применимо это слово — неподалеку от метро, в стороне от более престижных Хамовников и чуть дальше от центра, чем окрестности Парка культуры. В общем, дом для чиновников средней руки, к которым, пожалуй, с определенной натяжкой можно было отнести и меня. Если, конечно, забыть о том, в какой Конторе я служу.

На месте консьержа сидела пожилая женщина, которая записала меня в толстую линованную тетрадь, а потом по телефону вызвала управдома, похожего на чиновника, которых я в изобилии видел в Сумах. Управдом ознакомился с моим ордером, тоже записал меня — уже в свой журнал, — кратко рассказал о местном житье-бытье, выдал под роспись ключи и пожелал всего хорошего.

Я поднялся на лифте, открыл дверь, вошел — и понял, что нам с Татьяной и Анастасией Викторовной очень повезло. Но номенклатурные дома вообще были достаточно дружелюбны к пользователям.

Огромная кухня, которая была много больше той, к которой я привык в панельной девятиэтажке — уже с мебелью, не слишком изысканной и побитой жизнью, но вполне пригодной для эксплуатации. Там даже обнаружились подводка для стиральной машины и отдельная розетка для неё же. Вполне цивилизованная ванная комната, где ничего не требовало немедленной замены. Огромная кладовка с многочисленными полками и куча встроенных шкафов в самых неожиданных местах решали проблему отсутствия у нас польской мебельной стенки за 830 рублей (и двадцать сверху!). Конечно, потом придется заниматься и стенкой — сейчас без неё и квартира не квартира, — но это явно может подождать.

Ну а окончательно меня добили две застекленные лоджии — одна небольшая, примыкающая к кухне, а другая — длинная, метров на пять, что тянулась вдоль всей большой комнаты. Их тоже предстояло обустраивать — хотя бы электричество протянуть и обогреватели поставить. Но остекление спасало от пронизывающего декабрьского ветра, что уже было хорошо.

И вид — окна смотрели на тот самый парк, в который превратилось бывшее имение какого-то царского сатрапа. [1]

Из состояния полного восторга меня вывел звонок в дверь. Пришлось возвращаться в огромную прихожую и открывать. На площадке топтался нестарый ещё мужчина, который мне сразу понравился — открытое лицо, короткая стрижка с большими залысинами и пронизывающий насквозь взгляд опытного аппаратчика.

— Вы, молодой человек, наверное, наш новый жилец?

— Так точно, — улыбнулся я. — Выдали ордер в качестве премии, вот и смотрю, куда привезу жену с дочкой.

— А, точно-точно, — он солидно кивнул. — Кажется, ваша фамилия Орехов, и вы из КаГэБэ?

— Да, только меня можно называть Виктором, — сказал я. — А откуда вы знаете, где я работаю?

— Виктор, — мужчина чуть улыбнулся. — Я многое знаю. Именно я вам ордер выписывал… вернее, выписывали мои подчиненные, но квартиру выбирал я, и подпись ставил тоже я. Смиртюков, Михаил Сергеевич, к вашим услугам. Могу я войти?

[1] Парк «Усадьба Трубецких в Хамовниках». Я не специально, но этот парк имеет пересечение с ещё одной моей книжкой — про царевича Алексея Алексеевича. Один из героев «Золота Стеньки» — князь Юрий Петрович Трубецкой, который был женат на сестре князя Голицына Ирине. Именно Ирине Голицын и подарил имение «за Пречистенские вороты, за Земляным городом, позади Хамовной слободы». Обустраивали это место уже следующие поколения Трубецких в XVIII веке, а в конце XIX Трубецкие естественным образом закончились, и этой усадьбой владели какие-то купцы. Ну а в советское время там чего только не было — даже что-то типа центра детского творчества.

Глава 15

«Лишь каменья да надежды»

Это и был тот «Михал Сергеич», о котором говорил Валентин. На Горбачева он не походил совершенно, и не только из-за отсутствия характерного родимого пятна на лысине. В этом Михаиле Сергеевиче чувствовалась внутренняя сила — он действительно мог отказаться сотрудничать с Комитетом, даже если предложение ему сделал сам председатель. Смиртюков выглядел полностью уверенным в своих силах и в своей правоте. И мне понравилось, что он не стал ходить вокруг да около и сразу сказал, что я ему задолжал — и задолжал серьезно. Другое дело, что я не просил об его услуге, но в данном случае эти мелочи ничего не значили.

В квартиру Смиртюков прошел так, словно именно он был тут хозяином, но быстро стало понятно, что это всего лишь привычка,