Ревизор: возвращение в СССР 50 - Серж Винтеркей

Ну, собственно говоря, даже если бы они сами не озаботились этой идеей, у них всё равно бы не было выбора. Потому что в шокированном такими новостями об успехе Альфредо Моретти городе практически не осталось семей с юными девушками, годными для замужества, в которых не начали прикидывать варианты окрутить нового директора крупного завода…

* * *

Москва

Пока ехал на назначенную на полдесятого встречу, прикинул, что мне стоит составить небольшую шпаргалку с вопросами, что следует задать каждому директору на тех предприятиях, что я буду посещать в ближайшие дни. Опыт аудита у меня огромный, так что по реакции на ключевые вопросы я смогу сразу понять, уверен ли сам директор, что в этой области у него все делается как положено. По тем вопросам, ответы на которые мне не понравятся, и попрошу членов своей команды тщательнее рыть во время их последующих визитов… Да, так я всем нам время сэкономлю…

Приехал в Минлегпром, а на вахте меня ждёт помощник заместителя министра Подлесных. И как‑то странно себя ведёт. Вроде бы и рад меня видеть, но взгляд у него необычный — смотрит на меня как будто с каким‑то скрытым торжеством. Да, я именно так расшифровал бы его взгляд — словно знает что‑то про меня нехорошее.

В общем, конечно, я сразу насторожился. Что такое разного рода подставы, не мне с моим жизненным опытом объяснять! Много чего приходилось хлебать в прежней жизни.

Пришли в приемную, в ней было пусто, секретарша куда-то убежала. Затем зашли в кабинет Кожемякина. Тот, не смотря на меня, что дополнительно меня насторожило, предложил мне сесть. Достал замминистр папочку картонную, протянул её мне, и говорит:

— Вот посмотрите, товарищ журналист, что на вашу статью написал уважаемый специалист по поводу исправления ошибок в ней.

Не ошибся я, есть подстава… Папочку, конечно же, узнал: я в ней принёс свою статью по предприятиям Минлегпрома. Открыл я эту папочку, а там сюрприз: первая же страница моей новой статьи выглядит так, как будто ребёнка посадили с разными цветными ручками с ней поиграть — подчёркнуто и перечёркнуто все красным, и зелёным что‑то мелко написано. Но не ребенок, конечно, ручкой чиркал, уж больно почерк взрослый.

Нахмурился, конечно: кому ж понравится такое издевательство над твоей статьёй? Посмотрел сразу вторую и третью страницы — и там то же самое.

Вернувшись к первой странице, почитал немножечко, в чём же суть претензий. Поняв, в чём именно, усмехнулся и спросил заместителя министра:

— Скажите, вот зачем вот все эти правки? У меня сразу же вопрос: хоть одну грамматическую ошибку в моей статье нашли? Или фактическую ошибку по цифрам по вашим предприятиям, что я в статье рассматривал?

— Так а вот это же вот всё… Разве не ошибки? — не утерпев, вмешался в наш разговор помощник заместителя министра, не дожидаясь реакции своего начальника. Впрочем, тот был и не против, так что я сразу и понял, кто инициатор всей этой кампании в мой адрес. — Это же настоящий редактор на пенсии смотрел, Федор Аристархович из моего подъезда. Он целые научные монографии редактировал десятилетиями.

— Ясно, — сказал я. — Значит, я так понимаю, что грамматических ошибок, а также ошибок по цифрам не было найдено. А то, что сделал этот ваш Федор Аристархович, — это всего лишь зачем‑то переложил мои совершенно нормальные фразы, написанные на чистом литературном русском языке, в свои литературные фразы, написанные на том же самом языке, но искажающие мой авторский стиль. Знаете, что такое авторский стиль? Это когда ты, прочитав страницу, можешь сказать: Достоевского ты читаешь или Льва Толстого. Потому что у обоих из них собственный авторский стиль имеется. Про одно и то же самое событие и Достоевский, и Толстой напишут совершенно разными словами. Зато, посмотрев опытным взглядом на текст, сразу же можно будет сказать: вот это Достоевский писал, а вот это — Лев Толстой.

А если кто‑то — вот ваш, к примеру, этот самый Федор Аристархович — взял бы текст Толстого или Достоевского и своими словами вот так вот переделал, как ему любо… То и Толстой, и Достоевский взяли бы что‑нибудь тяжёлое и вашего Федора Аристарховича этим тяжёлым бы по спине лупили бы и лупили, пока он от них убегал бы как можно быстрее. А потом принялись бы за того, кто этому Федору Аристарховичу предложил вот так над их текстом надругаться…

— Так Федор Аристархович филфак заканчивал, а вы не заканчивали, даже там не учились, — снова влез, оскорблённый, видимо, моими словами, помощник заместителя министра.

— Так и Лев Толстой, и Достоевский филфак тоже не заканчивали, милейший, — сказал я ему, даже не разворачиваясь в его сторону. Я в это время смотрел прямо в глаза поднявшему голову заместителю министра, внимательно прислушавшемуся к нашей дискуссии. — Но о них и в прошлом веке знали, и в этом веке знают, и в XXI веке их знать будут. А про вашего Федора Аристарховича забыли, едва его с работы уволили на пенсию. И, видимо, вот только так он и может себя проявить — когда к нему кто‑то чрезмерно старательный, не понимающий, чем он должен заниматься на самом деле, придёт с такой вот просьбой.

— Я бы вас попросил на личности не переходить, — оскорбился Подлесный от двери.

— И в самом деле, товарищ Ивлев, — поморщился Кожемякин, — серьёзный же человек правки вносил. Вы бы лучше с большим интересом к ним отнеслись.

«Ага, значит, он выбрал позицию», — понял я тут же. Решил своего помощника поддержать в этой ситуации. Стал прикидывать, что делать дальше.

Глава 14

Москва, Минлегпром

В сложных ситуациях мышление у меня сильно ускоряется. Так что я тут же начал просчитывать варианты дальнейших действий. Конечно, не рассматривая вовсе вариант смириться и утереться. Я такие варианты никогда не рассматриваю, характер не тот.

Первый вариант — встать, забрать статью и уйти, пригрозив тем, что её главному редактору покажу, а он уже к министру придёт жаловаться по поводу странного отношения к труду журналистов, посланных из его газеты.

Удачно как раз вышло, что я Ландера недавно на приёме встретил и сообщил ему, что статью эту пишу. Фактически теперь это уже можно рассматривать как редакционное задание, раз он