Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

Я повернул голову. Волк смотрел на меня.

На его лице медленно расползался кривой, жутковатый оскал. Так скалится матёрый хищник, который увидел в молодом своё собственное отражение.

— Волчья хватка, Кормчий, — бросил он едва слышно и отвернулся к реке.

Больше он не добавил ни слова, да и не нужно было.

Мы лежали в кустах и ждали.

Солнце уже катилось к вечеру, когда Волк снова молча поднял руку.

Мы все разом повернули головы туда, куда он смотрел — вниз по течению, за изгиб русла.

Там показались паруса.

Сначала вынырнул узкий струг с низкими бортами и десятком гребцов. На носу замер дозорный, щурясь на закатное солнце.

А вот за ним медленно выползала здоровенная посудина. Я видел такую посудину впервые и сразу понял, почему Бурилом назвал их «жирной дичью». Это был огромный, пузатый корабль с глубокой осадкой и высокими надстройками на носу и корме. Его грязно-жёлтый парус ловил боковой ветер, но тянул скверно, поэтому купец полз против течения на одних вёслах. Два десятка длинных жердей с каждого борта поднимались и опускались разом, словно лапы гигантского водяного жука.

Следом показался третий парус — ещё один дозорный струг — замыкал строй шагах в ста позади.

Гнус лежал рядом со мной. Глаза у него стали круглыми и он аж сипло выдохнул от увиденного. Бес приподнялся на локтях, и не мигая глядел на громадину. Рыжий окаменел. Волк щурился, а его пальцы гладили топорище.

Когда торговец показался целиком, мы смогли разглядеть людей. На носовой и кормовой надстройках в закатном свете тускло блестели кольчуги и шелома воинов. Между надстройками, вдоль бортов, сидели гребцы. Даже отсюда было видно: тянут они не по своей воле. По центру от кормы к носу расхаживал надсмотрщик с длинной плетью.

На торговце гребли прикованные к банкам смертники, толкающие эту махину вперёд.

— Мать честная, — выдохнул Гнус одними губами. — Какая туша.

— Тихо, — осадил Волк.

— Сколько сабель? — едва слышно спросил Бес.

Я быстро прикинул. На надстройках десятка два воинов. На стругах ещё по пятнадцать. Итого под полсотни вооружённых гридней против наших тридцати.

Торговец неумолимо полз к «змейке», до неё оставалось с полверсты. Скоро они сбросят парус и пойдут нащупывать стрежень вслепую. Их ход упадёт настолько, что мы влетим в них раньше, чем дозорный успеет раскрыть рот.

Волк тронул меня за плечо. Я кивнул.

Мы поползли назад, вглубь зарослей. Двигались на локтях и коленях, не поднимая голов, пока кусты надёжно не скрыли реку. Волк поднялся первым, и мы рванули к лагерю, продираясь сквозь ивняк и перемахивая через корни.

Гнус бежал впереди всех, пятки так и мелькали. Страх и азарт — по сути одно и то же чувство, просто зовут его по-разному. Сейчас эта дикая смесь гнала нас к старице быстрее любых приказов.

Вскоре показалась старая ива и заводь. Наша замаскированная «Навь» сливалась с зеленью так идеально, что я на миг её потерял, пока Бес не ткнул пальцем.

— Подъём! — рявкнул я, на ходу перелезая через борт. — Все на корабль! Идут!

Лагерь всполошился. Дремавшие мужики вскакивали, на ходу собирая манатки. Бурилом оказался на ногах первым и одним слитным движением запрыгнул на корабль.

— Что там? — рыкнул Атаман.

— Здоровенный торговец, с двумя дозорными стругами. На вёслах рабы.

Бурилом хищно оскалился.

— Крупная рыба.

— Ещё какая. Идут к «змейке», скоро сбросят парус. Если выйдем сейчас — перехватим в самом узком месте.

— Камыш за борт! — взревел Бурилом. — Ватага к бою! Сбрую надеваем! Вёсла на воду!

Мужики срывали маскировку с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь. Ветки летели в воду, камыш драли охапками. Десяток ударов сердца — и «Навь» снова стала хищным кораблём.

Рыжий и Клещ скинули канат с ивы. Щукарь встал у мачты, готовый рвануть канат по первой команде. Волк уже раздавал самострелы и расставлял дружину вдоль бортов.

Бурилом встал на носу, поигрывая топором. Я натянул куяк и сжал рукоять потеси. Дар привычно потёк через дерево, показывая выход из старицы, стену камыша и саму реку, по которой прямо в наш капкан ползла добыча.

— Готовы? — крикнул я.

— Готовы! — ударили в ответ тридцать глоток.

«Навь» замерла на выходе из старицы, как натянутая тетива. Оставалось только отпустить.

Глава 18

Наши сохи — топоры, стрелы — семена,

Будет жатва на реке, да красна она.

Мы не сеем, мы не жнём, спину мы не гнём,

Мы купеческое злато с бою заберём!

(Боевая Ушкуйничья)

Весло тянуло руки из суставов.

Радим наваливался на валёк, толкал от себя и тянул на себя, толкал и тянул. С самого утра, без роздыху, потому что корабль шёл против течения, а течение здесь было злое и упрямое. Парус сбросили только что, но он и до этого не сильно помогал — ветер дул порывами и один парус ловил его слабо. Корабль полз вверх по реке на одних вёслах, на мышцах и костях сорока мужиков, прикованных к банкам.

Валёк был отполирован тысячами чужих рук. Руки те давно сгнили в земле или на речном дне, а валёк остался. Теперь по нему скользили ладони Радима, покрытые мозолями, твёрдыми, как рог. Болеть мозоли перестали ещё в первый месяц, но от натуги они трескались по сгибам до мяса. Едкий пот заливал трещины, вызывая раздражающее жжение.

Радим не обращал внимания. Боль давно стала частью гребка, такой же привычной, как скрип уключины и плеск воды.

Он сидел лицом к носу и разглядывал реку. Широкая, блестящая на закатном солнце, с песчаными косами по берегам. Шагах в ста впереди шёл струг. Дозорный на его носу щурился, выбирая дорогу по стрежню. За кормой маячил второй струг.

Рядом с Радимом тянул весло Сила. Огромный, почерневший от солнца, мужик, заросший чёрной бородой по самые брови. Тянул он за двоих, дыша с тяжёлым хрипом, как загнанный вол. За Силой сидел Кузнец — кряжистый мужик с клеймом на щеке. Лицо у Кузнеца не выражало ничего, только желваки ходили, а когда у Кузнеца ходили желваки, он думал о том, как будет убивать.

Через банку от Кузнеца сидел Горелый — седой, жилистый, с багровым ожогом на пол-лица. Он тянул весло ровно и по глазам было видно, что он давно не здесь, а где-то в другом месте, где нет вёсел и цепей.

А на крайней банке умирал Карасик. Тощий пацан с обгоревшими плечами, на которых кожа слезала лоскутами. Он тянул из последних сил, а его глаза закатывались.