Старатель - Тим Волков

каменными домами в два этажа. Контора нотариуса Федорова находилась в одном из таких, с парадной дверью и вывеской с двуглавым орлом. Я уже поднимался по каменным ступеням, мысленно готовясь к разговору, как навстречу, спешно спускаясь, налетел на меня человек.

Столкновение было сильным, я едва удержал равновесие. Человек, коренастый, в простом городском пальто и картузе, забормотал извинения, хватая меня за рукав, чтобы якобы не упасть самому.

— Ой, простите, барин, не глядел куда бежу! — его пальцы крепко сжали мою руку, а второй рукой он будто поправлял полы своего пальто, на мгновение прижавшись ко мне всем телом. Запахло дешёвым табаком и потом. — Виноват, смертельно виноват! Как же неловко то вышло! Великодушно прошу меня простить! Как же неловко!

— Ничего, — буркнул я, отстраняясь, стараясь стряхнуть неприятное ощущение вторжения в личное пространство. — Смотрите под ноги.

Он ещё раз закивал, с виноватой улыбкой, и побежал дальше. Я отряхнул сюртук, поправил шляпу и вошёл в подъезд. Лёгкое раздражение от столкновения тут же сменилось сосредоточенностью.

Внутри пахло пылью. Швейцар, сидевший в крохотной будке, на мой вопрос о кабинете 4 молча указал на лестницу на второй этаж. Деревянные ступени громко скрипели под ногами. В коридоре второго этажа было тихо и пусто. Дверь под номером 4 была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Кабинет был небольшим, обставленным строго: письменный стол, два кресла, шкаф с папками. У окна стоял человек, спиной ко мне.

Но это был не Морозов. Человек медленно обернулся.

Николай Семёнович Огнев.

Его самодовольное, багровое лицо было искажено не злобой, а театральным ужасом и негодованием. Он отшатнулся от меня, как от прокажённого.

— Вы! — прошипел он. — Как вы посмели меня преследовать! Вы совсем спятили⁈

Ледяная пустота заполнила меня. Ловушка. И я, как дурак, в неё шагнул.

— Огнев, — сказал я тихо, уже понимая, что оправдания бесполезны. — Что за комедия?

— Комедия⁈ — взвизгнул он. — Это вы устроили комедию! Вы украли у меня бумажник! Вчера, в толпе у базара! Я думал, вы просто хам и проходимец, но вы… вы вор! Подайте жандармов! Здесь, в нотариальной конторе, ограбление!

Он не кричал, а именно визжал, и его голос, должно быть, был слышен на весь этаж. Как по мановению волшебной палочки, в дверном проёме появились двое. Не полицейские в синих мундирах, а жандармы в тёмно-синих мундирах с аксельбантами, в белых перчатках.

Кажется, они караулили тут же, в соседней комнате. Подстава!

— Господин Огнев заявил о краже, — сказал старший, жандармский унтер-офицер с седыми усами, обращаясь ко мне. — И утверждает, что вы — виновник. Что вы можете сказать?

— Это провокация, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я пришёл сюда по вызову. Меня обманом заманили.

— Лжец! — завопил Огнев, тряся пальцем. — Он врёт! Он мой бумажник стащил! В нём были важные документы и крупная сумма! Я требую обыскать его!

— Для обыска нужны основания, — сухо заметил жандарм.

— Основания? Да пожалуйста! — Огнев сделал шаг вперёд, его глаза горели торжеством хищника. — Я видел, как он вчера ко мне в карман лазил! И он сейчас здесь, потому что преследует меня, чтобы потребовать выкуп за мои же бумаги! Я уверен, что он не успел ещё избавиться от краденого! Он носит его с собой, как талисман! Осмотрите его карманы! Вы найдёте мой золотой портсигар с монограммой «Н. О.»! Это подарок жены! Ищите!

Жандармы переглянулись. Унтер-офицер кивнул.

— Господин, вынуждены попросить. Для прояснения ситуации. Пожалуйста, покажите содержимое карманов.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Можно было отказаться, настаивать на своих правах. Но это выглядело бы как признание вины в их глазах.

Медленно, чтобы не вызвать подозрений в резком движении, я начал выворачивать карманы. Из левого — носовой платок, несколько монет. Правый… Я опустил руку внутрь. Пальцы наткнулись на гладкий, прохладный металл. Я вынул его.

На моей ладони лежал изящный, плоский золотой портсигар. На крышке была выгравирована витиеватая монограмма: Н. О.

Всё стало на свои места. Человек на лестнице. Его внезапная, навязчивая близость. Это он подкинул мне улику. Ловко сыграно.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже Огнев на секунду замолчал, наслаждаясь моментом. Потом издал сдавленный, торжествующий звук.

— Вот! Видите! Я же говорил! Вор! Он не только хам и выскочка, он — преступник!

Жандармский унтер-офицер взял у меня портсигар, осмотрел монограмму, щёлкнул застёжкой. Внутри лежало несколько дорогих папирос.

— Это ваша вещь, господин Огнев?

— Моя! Без сомнения! Подарок супруги в прошлом году! — Огнев почти рыдал от «возмущения». — Задержите его! Он опасен!

Жандарм посмотрел на меня. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь констатация факта. Вещдок найден при задержанном. Показания потерпевшего налицо. Место — нейтральное, что снимало обвинение в подставе со стороны Огнева.

— Господин Громов, вы задержаны по подозрению в краже, — произнёс он строго. — Прошу следовать за нами.

Глава XIII

Вечер спустился на город, а с ним — и тягучая, беспросветная тоска в мою камеру. Тусклый свет фонаря на улице пробивался сквозь решётку, отбрасывая на стену искажённые тени прутьев. Я сидел на жёстких нарах и тупо вглядывался в эти полосы света и тьмы. Под стать общему настроению заныло и колено.

Вот так новости… угодил за решетку!

Все детали сложились в чёткую, отвратительную картину. Подстава. Грошевая, топорная, но в условиях этой дикости и всевластия таких, как Огнев — почти идеальная. Дерзко, ох дерзко! Он вырвал меня из игры, и теперь Форт остался без головы, а сделка с Морозовым — под угрозой. Мысли бились, как птицы об стекло, не находя выхода. Кричать о невиновности? Бесполезно. Ждать суда? Это могло затянуться на месяцы. Время работало против меня.

Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. К двери подошла фигура в поношенной шинели тюремного надзирателя — не молодой, простоватый мужичок с неумным, но не злым лицом. Он что-то пробормотал себе под нос, сунул в окошко тарелку с баландой и… кусок чёрного, грубого хлеба.

— На, получай, — буркнул он, не глядя на меня. — Ужин.

Я машинально взял тарелку. Есть не хотелось. Но хлеб… что-то в его форме, в том, как его положили, отдельно от миски, заставило меня насторожиться. Я поставил баланду на пол, а хлеб взял в руки. Он был