Старатель - Тим Волков

Мосты были наведены, но идти по ним предстояло над бездной. Нужно сейчас переключиться, заняться чем-то простым и конкретным. Отвлечься. Мысли о будущих сделках я отложил в дальний ящик сознания. Более простые вещие, такие как железо, ткань и соль требовались сейчас Форту. А еще инструменты, оборудование, припасы. В прошлый раз мы конечно много чего купили, но, как оказалось, нужно еще столько же.

Впереди был еще целый день, поэтому я решил прогуляться до базара один, без спутников. В суете торговых рядов, среди запахов кожи, железа и пряностей, было легче думать.

Начал с рядов, где изготавливали и продавали инструмент. Звон молотов о наковальни служил увертюрой к этому походу.

— Нужны топоры, — сказал я первому попавшемуся торговцу, взяв в руки секиру с кривым топорищем и неровным лезвием. — Но не это. У тебя есть «свистуны»? Из немецкой стали?

Торговец, бородатый мужик с хитрыми глазами, присмотрелся ко мне внимательнее.

— Есть, — кивнул он. — Но дорого.

— Дорого — это когда тупится после первого пня и нужно покупать новый. Мне надо чтобы было надёжно. Дай посмотреть.

Он вынес из-под прилавка другой топор. Лезвие было темнее, с характерным волнистым узором сырцовой стали. Я щёлкнул по нему ногтем — звон был чистым, долгим.

— Десять штук, — сказал я. — И пять лучковых пил, с полотнами, которые можно менять. Крепкие. Не китайский хлам.

Торговец вопросительно глянул на меня.

— Просто, чтобы был не хлам, — уточнил я, невольно улыбнувшись — запамятовал где нахожусь.

Торг был недолгим и жёстким. Я знал примерные цены — спасибо Ване и прошлому походу на базар, — и не давал себя обмануть, но и сбивать цену в грош не стал. Честная цена за добротный товар. Мужик, в конце концов, уважительно крякнул:

— Правда твоя, барин. Складете-то куда? Сами увезёте?

— Нет. Доставь к пристани, к барже «Удалой». Сегодня. Добавлю за доставку.

Так я действовал везде. У следующего купца взял две бочки гвоздей — под разный калибр, от сапожных до корабельных, — и пару десятков лопат с узкими, заострёнными лотками из калёной стали. «Для глины, для мерзлоты самое то», — одобрительно хмыкнул продавец, получая плату.

Потом были тросы и верёвки — пеньковые, смолёные, толщиной в палец. Качественная парусина, плотная и пахнущая смолой, на новые тенты и ремонт одежды. Я купил целый ящик напильников и точильных брусков — тупой инструмент хуже его отсутствия.

Самая важная и неприятная часть закупок — медикаменты. В лавке «Торговый дом Абельсъ и К°» я приобрёл походную аптечку в жестяном ящике, пополнив её дополнительно хинином, йодом в склянках, чистым спиртом в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. И отдельно — набор хирургических инструментов: щипцы, несколько скальпелей, иглы с шёлком. Мысли об Артеме и возможных новых ранах заставляли сжиматься желудок, но от этого нельзя было отмахнуться.

Затем я перешёл в ряды, где торговали кожей и сукном. Здесь я позволял себе думать не о выживании, а о жизни. Заказал несколько десятков аршин самой прочной холстины и грубого сукна — на одежду, ветошь, перевязки. Выбрал два десятка пар сапог разного размера, от малого до богатырского — запас на год вперёд. Пригодится.

У старьёвщика купил три массивных чугунных котла — для кухни.

В лавке писчебумажных товаров я взял пачку плотной серой бумаги, пузырек чернил, карандаши и несколько грифельных досок с стилусами. Пригодится.

Последним я зашёл к солевару. Купил несколько ящиков соли-лизунца — для засолки рыбы и мяса, для консервации, просто для еды. И, почти как апофеоз нормальной жизни, несколько ящиков коричневого хозяйственного мыла, пахнущего щёлоком и жиром. Санитария тоже очень важна.

Каждому продавцу я дал указания: «До пристани, баржа „Удалой“. Сегодня». И добавлял за доставку. Деньги утекали рекой, но я видел не расход, а вложение. Каждый гвоздь, каждый аршин ткани, каждый брусок мыла был кирпичиком в стене, отделявшей нас от дикой, беспощадной тайги. Теперь у меня уже не просто прииск. А будущая крепость, хозяйство, община. Форпост цивилизации, пусть и со своими, жестокими законами.

Завершив круг, я почувствовал приятную усталость. Основное было сделано. Оставалось лишь дождаться, когда всё это добро сгрузится на баржу, которую я собирался отправить вместе с Ваней до Форта уже завтра с утра. Мне же придется остаться в городе подольше — наладить линию сбыта золота и китайский поделок.

Я свернул в менее людный ряд, где торговали всякой рухлядью и книгами, решив передохнуть в тени навеса.

Моё внимание привлекла груда железа у одной из таких лавок — несколько старых, но, судя по форме, добротных тисков и лебёдок. Подходя ближе, чтобы осмотреть, я наткнулся взглядом на то, что валялось у самого входа, под навесом. Это были не дрова, хотя хозяйская рука, судя по всему, готова была отправить их в печь. Куча старых, потрёпанных папок и книг, перетянутых бечёвкой.

Что-то зацепило взгляд. Я наклонился. На верхней папке, сквозь слой пыли, угадывались чёткие линии чертежа — схема какого-то водяного насоса. Рядом лежал толстый том в потертом кожаном переплёте: «Справочник для горных инженеров и техников», Санкт-Петербург, 1863 год. Под ним — учебники: «Начальная химия» Менделеева, «Основания механики».

Сердце ёкнуло. В этом хаосе дикого края эти книги казались артефактами из другого, упорядоченного мира. Мира, который мне был знаком и которого здесь так отчаянно не хватало.

Хозяин лавки, рыхлый мужчина с потёртым фартуком и недовольным выражением лица, наблюдал за мной, прислонившись к притолоке.

— Это что? — спросил я, ткнув пальцем в сторону книг.

Тот лениво покосился.

— Хлам. От прежнего хозяина осталось. Инженером был. Сгинул… На растопку книги годятся, бумага-то плотная.

Меня передёрнуло от такого обращения. «На растопку». Целый мир знаний. Эх, жаль самого инженера, владельца этих книг, уже нет в живых. Он бы пригодился в Форте со своими знаниями.

Я уже собирался что-то сказать, спросить цену, как из-за прилавка, из тёмного угла за грудой старого железа, появилась фигура. Молодой человек, лет двадцати пяти, худощавый до прозрачности, в поношенном, но чисто выстиранном и аккуратно заштопанном сюртуке. Его лицо было бледным и усталым, но глаза за стёклами очков — а одно стекло было треснуто и перемотано суровой ниткой — смотрели остро и умно. В его движениях была какая-то зажатая, профессорская точность, странно контрастирующая с окружающим убожеством.