Старатель - Тим Волков

вся городская элита. Там можно сблизиться с нужными людьми. Я купил билет в самый дорогой партер, на самое видное место. Это тоже важно. Толпиться среди обычного люда нет смысла.

Зал сиял огнями люстр, дамы в шелках и бриллиантах, мужчины во фраках и мундирах. Я занял своё кресло, чувствуя на себе любопытные взгляды. Кто этот новый, незнакомый господин? Я отвечал на них спокойной, чуть отстранённой улыбкой.

Рядом со мной разместились двое мужчин. Один — полный, с окладистой седой бородой и умными, пронзительными глазами, одетый с небрежной, но дорогой элегантностью. Второй — сухопарый, с жидкими бакенбардами и вечно озабоченным выражением лица, в строгом вицмундире какого-то ведомства.

Музыка полилась, заполняя зал. Я смотрел на сцену, но мозг работал иначе. Я вспоминал обрывки документального фильма из прошлой жизни, смотренного когда-то от скуки. Это сейчас важно.

В антракте, когда зал наполнился гулом голосов, мой сосед с бородой обернулся ко мне.

— Прекрасное исполнение, не находите? — сказал он бархатным, поставленным голосом. — Хотя баритон, на мой взгляд, несколько форсирует верхние ноты.

— Согласен, — кивнул я, делая вид, что размышляю. — Но в этом есть своя драматургия. Он проживает ярость и отчаяние Риголетто. Вы обратили внимание на его работу с тембром в сцене с Спарафучиле? Имитация шепота на опоре дыхания — блестяще. Прямо по Станиславскому.

Оба моих соседа уставились на меня с неподдельным интересом. Фраза «по Станиславскому» прозвучала для них как заклинание из другого мира, но общий смысл и глубина замечания были очевидны.

— Позвольте представиться, — бородач протянул мне руку. — Павел Игнатьевич Морозов, коммерции советник. Винодельни, поставки. А это мой друг, Сергей Петрович Зарубин, чиновник особых поручений при канцелярии генерал-губернатора.

«Джекпот», — пронеслось у меня в голове. Прямой выход на финансы и на власть в одном флаконе.

— Александр Громов, купец первой гильдии, — ответил я, пожимая ему руку. — Золотопромышленность. Очень приятно.

— Вы, я вижу, большой знаток музыки, Александр… — Зарубин смерил меня оценивающим взглядом.

— Ценитель, — скромно поправил я. — Как и любого настоящего искусства. Будь то музыка, живопись или… тонкая работа по кости.

— По кости? — оживился Морозов.

Я ожидал от него такой реакции, потому что еще до начала первого акта обратил внимание на его костяные запонки.

— Если хотите, можем обсудить, но времени в антракте слишком мало, — улыбнулся я. — А пока не желаете ли пропустить по бокалу шампанского? Я как раз заметил буфет.

— Отличная мысль! — Морозов хлопнул меня по плечу. — Сергей Петрович, идёмте, вытащим из затворничества этого меломана!

Мы направились к буфету.

* * *

Шампанское в хрустальных бокалах искрилось, как и наша беседа. Я старался держаться легко, рассказывая о суровых, но живописных красотах приамурской тайги, умело обходя тему золота. Наконец, разговор сам собой зашел о ремеслах и диковинках здешнего края.

— Места здесь дикие, но богатые не только пушниной, — заметил я, слегка вращая бокал. — Порой находишь удивительные вещи. Вот, например, местные мастера, китайцы, возродили старинное искусство. Режут из кости удивительные вещицы.

— Прям таки из кости? — Морозов, прихлебывая шампанское, поднял бровь. — Резьба по кости — дело тонкое. Что за кость?

— Непростая, — я сделал многозначительную паузу. — Мамонтовая. Той самой древности, что в вечной мерзлоте спала.

Зарубин, до этого больше молчавший, проявил интерес.

— Мамонт? Любопытно. Работа качественная?

— Судите сами, — я с изящным жестом достал из внутреннего кармана сюртука небольшую фигурку коня, которую Ли Вэй дал мне «на образец». Она была упакована в бархатный мешочек. Я положил её на ладонь.

Морозов взял фигурку. Его пальцы, привыкшие оценивать качество товара, бережно повертели её. Глаза коммерции советника загорелись профессиональным азартом.

— Чёрт побери… — прошептал он. — Работа… работа исключительная. Чистота линий, проработка деталей… Это уровень столичных мастеров. Вы говорите, китаец резал? Удивительно.

— У него и его людей руки и глаз натренированы поколениями, — пояснил я. — Таких мастеров днём с огнём, как говорится.

— И материал… — Морозов поскрёб ногтем по кости. — Аутентичный, древний. Качество, конечно, выше всяких похвал. Это ценится. У меня в Москве как раз есть клиентура, которая подобные редкости собирает. Банкиры, сановники… Сейчас это модно, нечто вроде пропуска или отличительного знака для светского высшего общества, мол я один из ваших. Говорят, сам государь Александр Александрович коллекционирует такие поделки. Партию можно?

Я сделал вид, что раздумываю.

— Мастеров немного, работа кропотливая… Но, полагаю, договориться можно. Партию, скажем, из десяти-пятнадцати штук в месяц?

— Месяц? — Морозов махнул рукой. — Да они у меня за неделю разлетятся! Нет, больше нужно! Обсудим завтра? Пообедаем в «Европейской»? В час?

— В час, — кивнул я, стараясь скрыть внутренний триумф. — Буду рад.

— Отлично! — Морозов поднял бокал. — За начало взаимовыгодного сотрудничества!

Мы чокнулись. В этот момент к нашей группе, рассекая толпу, как бульдог, направился знакомый тучный силуэт. Огнев. Его лицо было пурпурным от сдерживаемой ярости. Он конечно же успел увидеть меня.

— Морозов! Зарубин! — просипел он, едва кивнув мне. — Что это вы с неизвестными в компании?

— Николай Семёнович, всегда рады, — холодно парировал Морозов, чья дружелюбность мгновенно испарилась. — Знакомься, Александр Громов. Как раз обсуждаем с ним интересный бизнес.

Огнев медленно, с ненавистью перевел взгляд на меня.

— Громов… — произнёс он так, словно имя было ему противно. — О, мы с господином Громовым уже имели… удовольствие познакомиться, — холодно произнес Огнев, и его глаза, словно две ледышки, уставились на меня. — Очень, очень опасный человек. Вы даже не представляете насколько.

Морозов, всё ещё вертя в пальцах костяного конька, снисходительно хмыкнул.

— Опасный? Николай Семёнович, да вы на него сами взгляните — дипломат, эстет. В опере разбирается лучше иных столичных критиков. Опасность его, полагаю, лишь в остроте ума.

Зарубин, до этого молча наблюдавший, поддержал Морозова сухим, чиновничьим тоном:

— Ум — редкость в наших краях. И ценится на вес золота. Гораздо грубой силы.

Огнев медленно, как змей, повернул голову к своим собеседникам. Его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты.

— Ум… — он пренебрежительно бросил слово, словно плюнул. — Ум, господа, это ещё не показатель доброты. Напротив. Глупец опасен своей глупостью, её можно предугадать. Умный же опасен тем, что ты никогда не знаешь, что у него на