Старатель - Тим Волков

Нас подвели к одному из шалашей, у входа в котором на колоде сидел человек. Он был старше остальных, лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, но с прямым, твердым взглядом. Одет так же бедно, но в позе читается неоспоримая власть. Вожак.

Я остановился перед ним, слегка кивнул.

— Здравствуйте. Нихао.

Старик медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

— Здравствуй, — ответил он с сильным китайским акцентом, с трудом выговаривая букву «р». — Зачем пришел?

— Меня зовут Александр Громов. Мы ищем… союзников.

— Зачем?

— К вам приходили казаки? Шестеро всадников, во главе с есаулом Дьяковым.

Лицо старика осталось непроницаемым, но в его глазах что-то мелькнуло.

— Приходили. Сказали уходить.

— И мне сказали то же самое. Утром они вернутся. Если найдут мой лагерь на месте — убьют всех.

Старик пожал узкими плечами, словно речь шла о погоде.

— Такова жизнь. Это твои проблемы.

Ах эта тонкая китайская философия жизни… Я скривился.

— Сейчас — да, мои проблемы. Но как только они расправятся с нами, они придут за вами. Вы — на их земле. Они так считают. Они не оставят вас в покое.

— Мы уйдем. Спрячемся. Лес большой.

— Лес большой, но они найдут. К чему все время бежать? Я предлагаю объединиться. Вместе мы сможем дать им отпор. Заставить их отступить.

Вожак покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде презрения.

— Нет. Не нужно проблем. Мы уйдем.

— Я заплачу, — сказал я, чувствуя, что стандартные аргументы не работают. — Золотом. Хорошо заплачу за вашу помощь.

Насмешливая усмешка тронула губы старика.

— Деньги? — он снова пожал плечами. — Мы… в силах заработать сами. — Он обвел рукой лагерь, и его жест показывал не гордость, а нечто иное. Упрямую, выстраданную самостоятельность.

Наступила пауза. Тупик. Я чувствовал, как Степан за спиной нервно переминается с ноги на ногу. Кондратий же, стоявший сбоку, молча изучал лагерь. Его взгляд скользнул по заштопанной в нескольких местах одежде китайцев, по их худым, но жилистым телам, по тому, как они двигались — быстро, без лишних движений, с привычной осторожностью.

Вдруг Кондратий наклонился ко мне и прошептал так тихо, что услышал только я:

— Они каторжные, барин. Беглые. Смотри — шрамы на шее у того, что справа, от кандалов. И другого. И движенья… я их знаю. Настороженные. Такая настороженность с годами вырабатывается — когда все время ждешь удара плетью от надзирателя. С карийских рудников таких привозили. Эти может с других. Но точно каторжане.

Ледяная ясность озарила меня. Всё встало на свои места. Их скрытность. Их нежелание идти на контакт. Их спартанский быт. Это не простые охотники или старатели. Беглые каторжане. Поэтому и не хотят ни с кем связываться. Им лучше найти новое место, чем связываться с властью. Поэтому и к нам не полезли, просто наблюдали за нами, чтобы понять — несем ли мы для них опасность или нет.

Я снова посмотрел на вожака. Не упрямство дикаря, а осторожность загнанного зверя, у которого за спиной — годы неволи и погони.

— Вам не деньги нужны, — тихо, но четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вам нужна безопасность. Уйти — значит снова бежать. Снова прятаться. А казаки будут искать. Всегда будут искать беглых с каторги. Особенно таких… организованных.

Я сделал паузу, давая ему понять, что я раскусил их.

Его лицо не дрогнуло, но в глубине глаз плеснулась тревога.

— Они расправятся с нами, — продолжал я, — а потом начнут прочесывать тайгу. И найдут вас. И тогда — не просто прогонят. Тогда — смерть. А может, и хуже. Обратно на рудники.

Я видел, как мои слова бьют в самую цель. Он молчал, и в его молчании была тяжелая, бездонная дума.

Наконец, он медленно поднялся с колоды.

— Войди, — кивнул он в сторону своего шалаша. — Поговорим.

Он первым скрылся в темном входе. Я посмотрел на Кондратия, тот ответил коротким кивком. Оставив Степана снаружи под присмотром двух китайцев, мы с Горбуном согнулись и вошли внутрь.

Хижина была тесной, пропахшей дымом очага, сушеными травами и потом. В центре, в ямке, тлели угли, дым уходил в отверстие в потолке. Свет проникал сквозь щели в стенах из жердей, затянутых берестой, выхватывая из мрака скудные детали: грубо сколоченную полку с глиняной посудой, свернутые в углу оленьи шкуры.

Вожак молча указал нам на низкую колоду напротив себя. Мы с Кондратием уселись, чувствуя себя скованно в этом тесном, душном пространстве. Хозяин, не глядя на нас, протянул нам деревянную чашу с водой. Жест был скорее ритуальным, чем гостеприимным.

Именно тогда мой взгляд упал на небольшой выступ в стене, служивший полкой. На нем стояло несколько небольших фигурок. Они были вырезаны из какого-то желтовато-кремового материала, гладкого и явно древнего. Лось, медведь, какая-то фантастическая птица с длинным хвостом. Резьба была поразительно тонкой, живой, каждая деталь проработана с ювелирной точностью. Это было высокое искусство, грубому быту явно чуждое.

Вожак заметил мой взгляд.

— Сами делаем. Продаем. На жизнь зарабатываем, — коротко бросил он, следя за моей реакцией. — Купцы берут. Мало материала. Но… живем.

— Вы бежали? — тихо спросил я, уже зная ответ.

Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула старая, незаживающая боль.

— С Хэйлунцзяна. С каторги. Рудники. Там… смерть. Здесь — свобода. Воевать не хотим. Хотим жить тихо.

— Но придется, — мягко, но настойчиво сказал я. — Иначе свободы не будет.

Он опустил голову, и в его позе прочиталось отчаяние. Я понимал его. Любой шум, любое столкновение с властями грозило им страшной расплатой.

И вдруг, глядя на эти изящные фигурки, меня осенило. Мысль, яркая и четкая. Кажется, нащупал!

Я медленно протянул руку, взял одну из фигурок — оленя, застывшего в горделивом изгибе. Она была удивительно тяжелой для своего размера, прохладной и идеально отполированной.

— Вы… живете с этого? — переспросил я, вращая фигурку в пальцах.

— Да. Мало кость. Трудно искать. Но другого нет.

Я поднял на него взгляд, и на моем лице появилась улыбка. Улыбка человека, нашедшего ключ к самой сложной задаче.

— А если бы у вас было много такого материала? — спросил я. — Очень много кости. Не граммы, не кусочки… а действительно много. Вы смогли бы работать. Смогли бы… жить