Пернатый страж, или Осторожно, мой ворон кусается! - Лия Юмай

слегка откинув голову назад, сидел… Пауль Гарденс. Его мёртвое тело было абсолютно чёрным, и личность угадывалась лишь по знакомым чертам и некогда белым кудрям. Сейчас и они имели неестественный цвет самой тьмы. Моё магическое зрение показывало, что тьма окутала тело, словно кокон гигантской гусеницы, пульсируя и переливаясь тусклым, зловещим светом.

Плечи Велора нервно подёргивались, когда он выслушивал визгливый голос экономки:

— Вчера у меня был выходной, а сегодня я вернулась, слышу наверху шум. А здесь он! Убийца! Он превратил бедного лорда Гарденса в это, стоял и любовался своим ужасом, а потом увидел меня, перекинулся в ворона и вылетел в открытую форточку! Ещё и напоследок заявил, что от моего визга можно не только оглохнуть, но и душу богам отдать! — женщина повернула голову и увидела Рэмонда, который до этого осматривал дом снаружи, а теперь появился в дверном проёме. Она выставила на него дрожащий указательный палец. — Батюшки! Да вот же он! Что же вы стоите, хватайте, гада!

Крау смерил экономку презрительным взглядом.

— Хватит верещать, у всех уже от ваших визгов нервный тик начался. Никого я не убивал, я тоже из полиции, — голос у Рэмонда был немного уставший.

Экономка повертела головой и быстро сообразила, что Крау никто не ловит, и мы с ним заодно.

— А я, знаете, так сразу и поняла! Только думала, вы проверяете меня, ну… скажу ли я правду. А я всё, как было ведь… Этот ваш, — она снова направила палец на Крау, — стоял, потом заругался и в окно вылетел.

Велор перевёл на меня жалобный взгляд. За время своего начальствования он, видимо, совершенно отвык работать с перепуганными свидетелями.

— Вас как зовут, простите? — спросила я экономку, решив спасти бедного Эммета.

— Луиза.

— Луиза, а скажите нам, пожалуйста, лорда Пауля Гарденса кто навещал в последнее время?

— Ну… да. Приходили… господин Лерой Грант, господин Парр, господин судья Бранс… да много кто приходил, всех и не упомнишь!

Мы с Крау переглянулись: столько имён и все знакомые.

— Может, был кто-то особенный? Кого лорд боялся?

— Не знаю. Никого лорд не боялся. Хотя иногда и нервничал после их визитов.

— А что это за потайная комната, зачем она в доме?

— Так она давно здесь. Прежний лорд Гарденс никого сюда не пускал, хранил здесь всё важное. Ну и молодой тоже стал тут время проводить. Такие потайные комнаты в моде у господ. Вон, мне служанка из особняка Шалье рассказывала, что лорд Шалье в такой комнате и вовсе любовницу держит! А…

— Ладно, ладно, мы поняли. Вы можете идти, Луиза. Только из города не уезжайте. Вас вызовут в участок для дачи показаний. Ступайте.

Экономка недовольно поджала губы, видимо, ей очень хотелось поведать нам подробности личной жизни лорда Шалье.

Эммет Велор выдохнул с облегчением, когда она, наконец, покинула нас. И в ожидании Нежеля, мы продолжили осмотр комнаты.

— Куда могли деться сразу несколько вооружённых сотрудников полиции? — снова задался животрепещущим вопросом Эммет, оглядываясь, словно пропавшие были здесь, просто мы их не видели.

— Аксель и его люди могли застать здесь убийцу, и тогда… — моя речь оборвалась, боясь произнести вслух страшное.

— Тогда мы бы нашли здесь и их тела, — твёрдо сказал Рэмонд, и я бросила на него благодарный взгляд.

— Возможно, в их планы не входило убивать полицейских, и они забрали их с собой. Но вот Даррен… — подхватил наши рассуждения Велор. — Он же должен был прийти позже.

Тем временем я заметила, что под чёрной рукой Пауля, всё ещё лежавшей на столе, виднелся лист бумаги. Аккуратно вытащив его, мы прочитали:

«Предателям общего дела — смерть».

— Значит, Пауль, действительно, состоял в организации и написал тот рассказ в газету. Но как он предал их? Что сделал?

Рэмонд, внимательно рассматривающий бумаги, лежащие на столе, уверенно ответил на мой вопрос:

— Сначала он предупредил тебя об опасности. А потом подсунул в карман Даррена записку, которая может помочь продлить тебе жизнь. О первой записке убийца, вероятно, не знал. А вот вторая оказалась роковой для этого юноши.

— Как ты догадался? — голос мой дрогнул. Теперь, когда я почувствовала себя причастной к смерти Пауля, мне вдвойне сложно было смотреть на его тело.

— Почерк, Летти, посмотри сама.

От его «Летти» где-то внутри стало теплее.

Он вынул из кармана ту самую записку, которую мне подкинула белокурая попутчица, и положил её рядом с бумагами, подписанными Паулем Гарденсом, что высились небрежной стопкой на краю стола.

— Да… почерк очень похож. Как же я не увидела раньше? Он же писал мне адрес Бекки…

— Ну, он не такой глупый. Мог намеренно немного поменять почерк. Так и есть.

Рэмонд мягко коснулся кончиками пальцев сначала одной записки, потом другой.

— Смотри: здесь — он старался изменить руку, писал угловато, с нажимом. А в официальных бумагах, почерк живой, свободный. Одни и те же закорючки в букве «р», одинаковый наклон. Он не ожидал, что эти два почерка когда-то окажутся рядом. Самонадеянность. Она губит чаще, чем злой умысел.

Я просмотрела бумаги в стопке.

— Смотрите, все документы исписаны, а среди них вдруг чистый лист. Случайность?

Велор, осматривающий стены, подошёл к столу и взглянул на бумагу.

— Это может быть случайность, но… — задумчиво протянул он. — Пауль мог успеть спрятать нечто важное в эту стопку, когда понял, что ему грозит опасность.

Он повернул лист к окну, пытаясь разглядеть что-то невидимое.

— Лучше показать это Нежелю.

— Ой! Я вижу! — не удержалась я от радостного восклицания. — Когда на лист попали солнечные лучи, там что-то засверкало.

Не церемонясь, я выхватила бумагу у начальника и подошла ближе к окну. Велор лишь удивлённо поднял брови, но не стал возражать.

— Здесь невидимые чернила. Это магия воды, и я могу прочесть!

Но призрачные буквы, видимые лишь моему магическому зрению, упрямо расплывались, словно отражение на потревоженной водной глади. Я сомкнула веки, пытаясь сосредоточиться и настроить магическое зрение. И когда распахнула глаза вновь, буквы стали собираться в слова и предложения.

«Всё началось с проклятых собраний клуба аристократов. Лорды жаловались на своих жён. На их всё более разворачивающуюся самостоятельность и деятельность. На упрямых и своенравных дочерей, не желающих выходить замуж за блестящие партии, подобранные достопочтенными отцами.

И я проникся. Стал смотреть на Бекки, как на бунтарку, ломающую вековые устои. Но я не желал ей зла! Не желал смерти никому из них!

А он желал…»

46

От следующих слов мне стало по-настоящему дурно, и, пока я читала это вслух замершим Эммету и Рэмонду, голос несколько