Севастополь 1941 - Евгений Миров

— Гуляев, скажешь, когда она войдёт в середину, — Пантелеев устраивает плечо у щита рядом с наводчиком. — Один раз. Не угадывай заранее.

— А что мне держать?

— Верхняя моя. Твоя — шлюпка.

Мне хочется держать обе. Если я прав насчёт пулемётчика, он покажется сверху, и я увижу это первым; если отвернусь от воды, наши же могут провести огонь через лодку. Права выбирать у меня нет, и это оказывается тяжелее, чем сама работа: слушаться, зная больше, чем тот, кого слушаешься.

Я ставлю локоть в выемку щита и беру глазами две точки — обломок стенки слева и чёрный горб буксирной бочки справа. Между ними тот кусок воды, где шлюпка выходит из тени мола и полторы минуты идёт открытая. Холод от брони проходит через мокрый рукав в кость. Берег остаётся сбоку, там, где его нельзя видеть и невозможно забыть.

Скрип уключин приближается.

— Вошла.

— Огонь.

Хлопок.

И берег отвечает.

Верхняя точка, длинная очередь, по шлюпке.

Но на этот раз я успеваю.

— Он на верхней! — я не отрываю глаз от зубца. — Наводка стоит!

— Стоит, — подтверждает Мошкин из-под наглазника и подтягивает колено к станине, чтобы сесть плотнее. Он сидит выше всех нас, и плечом ему приходится заслонять кусок берега, который иначе видел бы я.

— Огонь!

Хлопок.

Казённик откатывается и возвращается. Заряжающий уже подаёт следующий патрон, но лоток ещё дрожит; медное донце бьёт о край и срывается вбок. Он ловит патрон предплечьем, прижимает к груди и снова выводит на прямую.

— Не рви, — Пантелеев удерживает ствол и даже не смотрит на него. — До упора досылай. Мне быстрый клин не нужен.

— Возьму, — Дудка толкает патрон основанием ладони. Затвор закрывается с тяжёлым металлическим стуком. — Готово.

— Огонь.

Хлопок.

Между нашим первым и вторым выстрелом проходит восемь секунд, между вторым и третьим — семь. Это быстро — так быстро, как только может быть с ручным заряжанием на холодном металле.

За эти пятнадцать секунд шлюпка успевает ещё дважды скрипнуть уключинами. Первый скрип тонет в нашей стрельбе, второй доходит чисто. Значит, гребцы не бросили вёсла и люди на банках ещё движутся к борту. Я держу этот звук отдельно от выстрелов, как нитку, за которую можно вытянуть лодку из темноты.

Очередь с берега обрывается на середине.

— Прижали, — Ковтун коротко бьёт кулаком по палубе, один раз, и оставляет кулак лежать.

— Пригнулся, — Пантелеев ничего не празднует: ведёт стволом на четверть деления вниз и держит. — Не хорони раньше времени того, кто ещё может тебя услышать.

Он ждёт, потому что голова, которая спряталась, через двадцать секунд поднимется на том же месте. Ковтун медленно разжимает кулак и, не глядя на меня, бьёт костяшками о мой локоть. Это и есть его подпись под моими цифрами: спорить он больше не будет.

Успех длится ровно столько, сколько берег молчит. Всё это время нам кажется, что мы купили шлюпке открытую воду, и никто из нас не считает, чем за неё платят.

Шлюпка проходит середину промежутка.

— Ещё.

— Огонь.

Хлопок.

Шлюпка выходит из середины.

Скрип уключин теперь идёт правее буксирной бочки. Ещё два гребка — и щит закроет лодку от верхней точки корпусом корабля. Я отсчитываю первый, на втором уже начинаю разворачивать плечо к Ковтуну.

— Ещё.

— Огонь.

Хлопок.

И на этом хлопке берег отвечает.

Не по шлюпке. По нам.

Я слышу очередь и отдельно слышу, как она приходит. У пули на излёте звук тянется, а близкая рвёт воздух сухо и коротко, будто над ухом дёрнули плотную ткань.

Тело само вжимает меня под левый край щита. Подбородок ударяется о ключицу, зубы прикусывают щёку. Я не успеваю ни испугаться, ни решить, куда ползти: бинтованная ладонь уже лежит на мокрой станине, и боль пробивает от неё до локтя. Отдёрнуть руку значит поднять плечо в щель. Я оставляю её там.

По щиту проходит железо.

Три удара подряд, и четвёртый — мимо щита, в тумбу, и от тумбы рикошетит вверх с высоким поющим звуком.

И пятый.

Пятый приходит в промежуток между щитом и станиной — узкую щель шириной в две ладони, ту самую, через которую наводчик смотрит в прицел.

Пантелеев кричит «ложись» одновременно с ударом, но наводчику для этого надо сначала оторвать глаз от прицела. Он не успевает. Я вижу, как его правая рука ещё держит рукоять, а левая уже соскальзывает с маховика. Орудие остаётся наведённым туда, где берег только что замолчал.

Мошкин не вскрикивает.

Он просто перестаёт быть на своём месте.

Глаза мои в это время держат берег, и в самом краю поля зрения, там, где ничего нельзя разглядеть и всё видно, силуэт, который полторы секунды назад сидел прямо, складывается набок и сходит с сиденья на палубу — мягко, без стука. Раньше меня это понимает кусок берега: он вдруг открывается весь, потому что плечо, которое его заслоняло, убрали.

— Наводчик! — Пантелеев хлопает по броне щита, два раза, как весь вечер собирал расчёт.

Ответа нет.

Я к нему ближе всех — три шага.

Я иду их на четвереньках, потому что подниматься нельзя. Первая ладонь принимает вес и вспыхивает под бинтом; вторую я ставлю на костяшки, потом валюсь на локти и протаскиваю колени. Три шага превращаются в шесть движений по скользкому железу. Пантелеев обходит станину с другой стороны, но маховик и сиденье задерживают его, и я добираюсь раньше.

Он лежит на боку у станины, подтянув колени, и бескозырки на нём нет — она откатилась к кранцу.

— Свет! — я подкладываю предплечье под затылок лежащего. Голова принимает руку всей тяжестью, затылок скользит по мокрому рукаву, и ткань сразу тяжелеет от тёплой крови. Я упираю локоть в палубу, чтобы не дать лицу повернуться к станине. — Кто-нибудь, свет под полой!

— Нельзя, увидит, — замковый прижимает коробок к груди обеими руками, как прижимают чужое. Он смотрит не на лежащего, а поверх щита: следующая очередь может уже идти к слабому огоньку.

Я мотаю головой в сторону берега — туда, где чёрное на чёрном, — и показываю двумя пальцами, как бушлат закроет огонь с трёх сторон. Замковый не двигается. Ему нужно сохранить темноту для живых; мне — добыть хоть один признак, что наводчика ещё можно тащить к санитару. И оба мы понимаем, что он прав, а делать надо по-моему.

— Под полой, я сказал! Под бушлатом с берега не видно!

Он расстёгивает бушлат медленно, пуговица за пуговицей, будто каждая ещё может отменить приказ. Потом приседает, чиркает спичкой и закрывает огонёк телом с трёх сторон.