Севастополь 1941 - Евгений Миров

Все целы.

Два слова, которых за эту ночь не было ещё ни разу, — и они приходят ровно в ту минуту, когда на корме лежит человек, до которого они уже не относятся.

Ковтун пробирается с носа после отбоя, цепляясь за леер на каждом качке, встаёт на колени рядом и смотрит на лежащего. Снизу, из-под борта, второй раз кричат про то, что все целы, и он слушает, уставившись в одну точку на мокром бушлате.

— А тут нет.

Ковтун снимает бескозырку.

— Надень, — старшина забирает у Ковтуна бескозырку, расправляет смятую тулью большим пальцем и суёт её ему обратно. — Голову простудишь, а нам ещё сутки работать. Он бы первый сказал.

— Так положено же, — Ковтун держит бескозырку на весу, не надевая, и смотрит не на Пантелеева, а на лежащего, будто спрашивает разрешения у него.

— Положено на берегу, где есть кому стоять. Здесь у меня три головы на пушку. Надень.

Ковтун надевает — двумя руками, ровно, как перед строем. Обиду он при этом не прячет: тулья садится на самый лоб, ниже, чем носят.

Замковый дёргает подбородком на носилки, которые проносят по правому борту, и приподнимает раскрытую пятерню над лежащим: санитара?

— Санитар живыми занят, — Пантелеев провожает глазами носилки, пока они не уходят за надстройку. — Ему сюда идти — три минуты туда, три обратно, и всё это по открытой палубе. Мы за эти шесть минут ничего не изменим.

— А что тогда? — замковый разводит руки над мокрым бушлатом и оставляет их так, над грудью Мошкина, будто готов закрыть её от следующего приказа.

Пантелеев молчит. Он смотрит на мёртвого дольше, чем нужно человеку, который уже всё решил.

— Снимите с него подсумок и то, что в карманах. Отдельно, в бескозырку сложите, — носком сапога он освобождает проход за станиной, отодвигая горячую гильзу к переборке. — И его туда перенесите, чтобы под ногами не был.

— Он из расчёта. Здесь его место, — замковый вскидывается всем телом и заслоняет Мошкина плечом, не давая подступить с этой стороны.

— Было место, пока он мог у станка работать, — старшина кладёт ему руку на плечо и придавливает обратно к палубе. — Сейчас здесь затвор, ноги и горячие гильзы. Первой же гильзой ему лицо обожжём — это лучше?

— Он бы первый сказал, — голос у Пантелеева всё-таки дрожит, и он на миг зажмуривается, будто это помогает держать его ровным. — Он бы сказал: «уберите меня, я мешаю». Двигай.

Замковый отодвигается не сразу. Сначала расправляет на колене Мошкина мокрую штанину, потом проводит ладонью до сапога, проверяя, не зацепился ли ремешок. Только после этого подсовывает руки под ноги.

Мы с замковым берём его — я завожу предплечья под мышки, чтобы пальцы в бинтах держали только собственные запястья, замковый подхватывает под колени. На первом шаге каблук мёртвого цепляется за основание станины; замковый приседает ниже, освобождает сапог, и только тогда мы проходим оставшиеся два шага к переборке. Он оказывается лёгким. Я много раз читал, что мёртвые тяжелее живых, и слышал это от людей, которые сами носили, но этот лёгкий: девятнадцать лет, худой, в мокром бушлате, пропитанном водой.

Мы опускаем его на спину. Локоть остаётся согнутым, рукав прилип к настилу; я подвожу под него забинтованное запястье и медленно вытягиваю руку вдоль тела. Под затылком звякает железо, и замковый подкладывает сложенный ворот бушлата.

— Лицо накрой, — по станине ко мне едет бескозырка, та, что подобрали у кранца; чужая рука придерживает её сверху, чтобы качка не сбросила на палубу.

Я кладу её на лицо. Марля цепляет ленту, и обратно приходится тянуть медленно, чтобы не сдёрнуть всё разом.

Замковый снимает свою бескозырку, ставит между коленями и выкладывает в неё то, что вынимает из карманов, по одному предмету, как раскладывают карты.

Нож перочинный. Кисет с махоркой. Кусок сахара, завёрнутый в газету. Огрызок карандаша. Письмо в конверте, вскрытом и потом снова заклеенном хлебным мякишем.

На конверте, поверх чужой руки, полстроки обратного адреса — и в этой полстроке имя, которого я не знал всю ночь.

Захар.

Так и не спросил. Полночи он крутил маховик в двух шагах от меня, я слышал, как он считает обороты вслух, и ни разу не назвал его иначе, чем наводчиком.

— Письмо не читать, — Пантелеев накрывает конверт ладонью раньше, чем замковый успевает перевернуть его адресом к себе.

— Я адрес только гляну, — замковый не убирает пальцев из-под чужой руки. — Куда посылать, там же и написано.

— Никогда, — он не снимает руки с конверта, пока замковый не отводит свою. — Слышишь? Никогда не читай письма мёртвого. Отдай Гринько, он передаст куда надо. Адрес будет в книге. Не в письме.

Замковый переворачивает конверт адресом вниз, не глядя, и кладёт его в бескозырку первым, а сверху засыпает всё остальное — так, чтобы вытащить письмо можно было только разобрав всё.

Он поднимается.

— Так, — он отряхивает колени и поворачивается к орудию. — Заряжающий — ты теперь наводчик, и это не на один бой. Замковый — заряжающий. Кто у нас на замок?

— Я у лотка быстрее, — заряжающий не подходит к сиденью Мошкина. Он берётся за патрон в кранце, будто прежняя работа ещё может удержать его на прежнем месте. — На маховиках я только на учении.

— Учение кончилось. Здесь будешь делать, — старшина вынимает патрон у него из рук и возвращает в гнездо. — У лотка тебя замковый догонит. Мошкина у прицела никто не догонит, потому пойдёшь ты.

Дудка смотрит на кожаную подушку, с которой ещё стекает вода, обходит станину и садится, не касаясь спинки. За маховики он берётся не сразу и порознь: сперва правый, потом, помедлив, левый — так пробуют чужой инструмент, о котором не знают, тугой он или сорванный.

Замковый смотрит на меня, потом на мои бинты, и останавливается на полпути к моему плечу.

— Он команды знает, — замковый всё-таки показывает на меня, но уже двумя пальцами, не предлагая поднимать патроны. — У замка пальцы не нужны все.

— У замка нужны все, — его два пальца отводят в сторону и кладут обратно на лоток, к железу. — Ты клин ронял хоть раз? Он тебе кисть отнимет и не заметит. Гуляев мне у щита нужен глазами. Тогда я. Я на замке стоял, когда ты в школу ходил.

Он приседает, проводит по лотку, пробует рукоятку. Она идёт туго, он налегает всем плечом и слушает, как она садится в гнездо.

— Сколько в кранцах? — рукоятку он при этом дожимает, не отпуская.

Замковый показывает растопыренную пятерню и потом один