Севастополь 1941 - Евгений Миров

кистью: так. У них тут за ночь ни одной стреляной гильзы под ногами; настил блестит водой, чистый от копоти и латунных царапин. По этой нетронутой палубе уже видно всё, что он мне сейчас выложит.

— А нам тут совсем не весело, — он упирается бедром в холодный щит, на котором не осталось ни одного порохового пятна, и оттесняет наводчика от маховика, чтобы самому держать орудие. — Мы всю ночь простояли. Четыре человека, исправная пушка — и всё мимо нас.

Я дёргаю подбородком на пустой кранец у его ноги: вижу.

— Ничего ты не видишь, — Гнездилов поддевает носком сапога пустой кранец, и тот отзывается гулко. — Ты стоял и говорил, куда бить. А я стоял и смотрел, как по нашим шлюпкам работают, и каждому здесь велел держать руки при себе. Они на меня смотрели, а я им снова: стоять. Вот и вся моя ночная стрельба.

На слове «стоял» Гнездилов каждый раз стискивает зубы и растягивает гласную. Так он тянет это слово вслед шлюпке, в которую его самого не взяли.

Мол лежит перед нами длинной чёрной полосой, по которой всю ночь шли люди. Я вытягиваю руку и держу её так, чтобы бинт лёг вдоль этой полосы во всю её длину, от корня до оконечности. Вот через что прошёл бы его снаряд. Удержать огонь было правильно.

— Я знаю, что правильно, — Гнездилов прижимает пустой кранец носком к настилу сильнее; металл проминается с глухим щелчком, и заряжающий рядом отводит от крышки колено. — Только расчёту от моего «правильно» не легче. Они видели вспышки, слышали воду у борта и ждали, когда я наконец дам им работу.

— Смотри, раз за этим пришёл, — он ведёт стволом медленно, и там, где сектор кончается, останавливает его так резко, что маховик щёлкает. — Вот мой сектор. От этой мачты до вон той точки на берегу. Всё, что левее, я не достаю — там надстройка. Всё, что правее, я достаю, но через мол. Мне каждую вспышку было видно, а ствол за нею вести нельзя.

— Через мол — это через людей, — я ставлю забинтованное ребро поперёк ствола, перечёркивая чёрную полосу.

— Я это понимаю, — он отдёргивает руку от маховика и растирает ладонью костяшки. — Я третий месяц это понимаю. Через двадцать минут станет светло, я увижу берег глазами. Увижу его, того, кто по нам стрелял. И тогда у меня будет выбор.

Он показывает рукой полукруг: мол кончится, шлюпок больше нет, ход, разворот. Ладонь на развороте раскрывается — вот здесь сектор открывается весь.

— И командир скажет «отбой», потому что мы будем уходить, — Гнездилов замыкает полукруг кулаком на нашем будущем курсе и не раскрывает пальцы. — Цель впервые выйдет из-за людей, а мне прикажут отвернуть от неё ствол.

Полукруг его ладони кончается на нашем курсе отхода. Теперь ясно, зачем Пантелеев послал меня именно сюда.

— Гнездилов, ты уже решил, что будешь стрелять без приказа? — я кладу забинтованную ладонь поверх его руки на маховике; мокрое железо ходит под нами вместе с носом, и край бинта сразу тянет холодом. — Пантелеев меня сюда не глаза тебе одолжить послал. Ему надо знать, чья рука встретит команду на этом маховике — твоя или злости.

Гнездилов снимает руку с маховика, оставляя мою ладонь на холодном железе, и медленно берётся обеими руками за казённик.

— Нет, — пальцы у него белеют на рукоятке, а пушка всё равно качается вместе с кораблём. Он размыкает хват по одному пальцу, но ладони с казённика не убирает. — Не решил. Я приказа не ломал. Но думал: рассветёт, мол останется за кормой, и один выстрел больше не уйдёт без ответа.

— Я тоже думал, — я убираю руку с маховика на щит, чтобы между нами не осталось ни моей повязки, ни права судить его сверху.

Он не отвечает сразу. Слышно, как под скулой у него ходит челюсть; потом он бросает берег и первый раз за разговор смотрит мне в лицо, а не сквозь.

— Я всю ночь стоял в трёх шагах от кормовой пушки, — я показываю вдоль палубы, туда, где за надстройкой спрятана сорокапятка, — и следил за человеком, убившим одного нашего. Думал про него постоянно. А когда он ушёл вниз к воде, предложил Пантелееву огонь прекратить.

Гнездилов отступает на полшага и оглядывает меня заново, снизу вверх, потом сверху вниз. Так смотрят на прибор после невозможного показания: сверяют стрелку с нулём и уже заносят палец над стеклом.

— Не вру, — нос проваливается в волну, палуба уходит из-под сапог, и я принимаю толчок коленями, чтобы не сойти с места и не отвести от него глаз. — Снизу он не доставал мол. Живой внизу был для шлюпок безопаснее, чем мёртвый наверху, потому что вместо мёртвого прислали бы другого и посадили бы обратно на верх. Мне тоже хотелось нажать, только это желание не делало выстрел правильным.

— Понимаю, — он выслушивает до конца и качает головой прежде, чем я успеваю посчитать это согласием. — Ты его считал, как… как задачу. А он человек. У задачи нет лица, а я его вспышку всю ночь видел и всё равно должен был держать руки.

— Он человек с пулемётом, — я поворачиваю к нему обе забинтованные ладони, серые от железа и смазки, и свожу их в одну линию с берегом. — Потому я и считал его очереди: чтобы ненависть не считала за меня и не подставила мол под удобную поправку. Ненависть — плохой прибор. Она всегда даёт перелёт, а отвечает за него не она.

Он молчит дольше, чем нужно на ответ. На казённике блестит масляное пятно; он смотрит на него так, будто там что-то написано, и решает, читать вслух или нет.

— Землемер я, — выговаривает он наконец и тут же отворачивается к берегу, будто признался не в довоенной профессии, а в слабости.

Я уже слышал это от Пантелеева. Он ловит мой взгляд и криво усмехается: старшина успел разнести его довоенную профессию по обеим пушкам.

— Так вот, я тебе как землемер скажу, — Гнездилов прижимает палец к мокрому щиту и ведёт по нему короткую воображаемую линию. — У меня в техникуме учили: если снял точку с ошибкой, вся съёмка кривая, и переделывать надо с начала, а не подгонять последний угол. Выстрелю без приказа — испорчу не одну точку. Всю съёмку: расчёт, командира и людей на молу себе под ответ подставлю.

— Правильно понял, — я стираю его мокрую линию краем рукава и оставляю маховик открытым перед ним. — Теперь сам удержи эту точку, когда берег станет