Севастополь 1941 - Евгений Миров

— За этим и пришёл? — он выпрямляется от прицела так резко, что затылком задевает кромку щита, и не показывает, что задел. — Проверить, не сорвусь ли при свете?

— Пантелеев прислал меня за другим, — я встаю рядом с прицелом и освобождаю ему место у щита. — Не караулить твою руку. Дать тебе картинку, чтобы при свете в голове была она, а не одна вспышка, на которую ты злишься.

Наводчик садится к прицелу быстрее, чем надо, — при слове «картинка» весь расчёт понял то же, что и я: раз начали смотреть на берег всерьёз, значит скоро дадут работу. Заряжающий перестаёт подпирать коленом кранец, ставит оба сапога на настил и поднимает крышку. Никто ничего не сказал, а орудие уже стоит так, будто команда прошла.

— Крышку опусти, — не оборачиваясь, роняет Гнездилов, и крышка ложится обратно.

— Дай картинку, — Гнездилов убирает руки с орудия, сцепляет за спиной пальцы до хруста и сам отходит на полшага от казённика. — Только всю. Где он был, куда уходил и чего ты не знаешь — тоже давай.

Я нахожу на склоне обломок стенки — единственное, что уже читается в темноте, — и беру его за исходную точку, как берут репер.

— Первая вспышка была на ширину ладони выше обломка, — левую я кладу на край щита, чтобы качка не сбивала счёт, а правой отмеряю от камня вверх. — После третьей серии он ушёл вниз и вправо: там складка грунта выводит к воде, а мол оттуда лежит вдоль линии огня. Бил настильно, почти не переносил ствол. Через пятнадцать минут вернулся наверх — ниже я его потерял, возврат увидел уже по вспышке.

Верхняя, потом нижняя: между ними на светлеющем берегу укладываются две ширины. Гнездилов прикрывает один глаз и молча переводит мою меру в свои деления — губы шевелятся, счёт идёт про себя.

— До девятой очереди берёг патроны, — я отбиваю указательным пальцем одинаковые промежутки по щиту и на девятом сбиваю ритм. — Короткие серии, ровная пауза. Потом паузы поплыли, серии стали длиннее. С одной лентой он бы уже замолчал. Значит, принёс запас или получает его с тыла. Как получает и сколько у него осталось, я не видел.

Гнездилов проходит взглядом мой путь от верхней точки к воде и обратно, потом ещё раз, уже быстрее, — проверяет по своей мерке то, что я отмерил по своей.

— Почему он не сменил позицию третий раз? — он ловит меня на паузе и не даёт закрыть пробел очередной догадкой. — Две точки ты показал. Что держало его на них всю ночь?

Хороший вопрос.

— Потому что подходящих мест мало, — я отгибаю три пальца и показываю их ему на фоне светлеющего склона; марля тянет ссадины, и четвёртый палец разгибается не до конца. — Ему нужен обзор на всю воду перед молом, укрытие от неба и подход с тыла. Таких мест на этом склоне три-четыре. Два он использовал. Третье, наверное, хуже.

— Или занято, — Гнездилов ставит свой палец рядом с моими тремя и тут же накрывает его кулаком, оставляя перед склоном три свободные точки вместо четырёх. — Не местом занято. Другим расчётом.

Слово застревает вместе с воздухом. Рука сама уходит в сторону склона, показать, кем занято, и повисает на полпути: там пока только темнота.

Гнездилов прослеживает направление моей руки до склона и медленно качает головой: назвать того, кто мог занять место, он тоже не может.

— Я бы на его месте не один пулемёт туда поставил, — Гнездилов вынимает руки из-за спины и снова берётся за маховик, но теперь ведёт ствол не к ночной вспышке, а в соседнюю темноту. — Первый всю ночь держит шлюпки и заставляет нас смотреть на себя. Второй молчит, пока ему не покажут цель дороже.

Я вжимаю плечо в край щита и смотрю на светлеющий берег. Склон отделяется от неба, и на нём проступают три или четыре тёмных места; час назад темнота сливала их в одно.

Всю ночь я держал глазами одну точку и оставил остальной склон за краями собственного внимания.

Я нахожу глазами второе из этих тёмных мест — то, что правее и ниже первого, с хорошим обзором на всю воду и с прикрытым тылом, — и держу его столько, сколько держал всю ночь первое. Гнездилов прослеживает мой взгляд и ведёт стволом туда же, на два деления вправо. Маховик идёт легко, без единого щелчка; тёмная выемка садится над мушкой, как заранее выбранная цель. И тут он тянется к стопору.

— Не закрепляй, — я накрываю стопор раньше, чем он доводит руку; железный выступ давит прямо в ссадину, и под марлей сразу становится горячо и мокро. — Я не прав, я предполагаю. Мы там ни вспышки, ни ствола не видели. Запомни место, а орудию не выдавай догадку за цель.

— Стрелять я не собираюсь, — он не спорит словами, а просто давит своей рукой на мою сверху, пробуя, сколько я выдержу. — Если там второй, при команде я потеряю время, пока снова его найду.

Бинт скользит по мокрому железу, и я упираюсь плотнее. Сквозь марлю проступает тёмное; он видит это раньше меня, но руку не отпускает — теперь мы уже оба знаем, что спор идёт не про стопор.

— А если там никого, потеряешь настоящую точку ещё до команды, — я не даю стопору открыться и свободной показываю назад, на место ночных вспышек. — Первая точка подтверждена. Вторая годится для наблюдения. В голове держи обе, ствол оставь на той, которую видел.

— Значит, первая — прицелу, вторая — глазам, — давление сверху сходит; он возвращает ствол на два деления влево и только там закрепляет. — Ты прав в одном: я о втором месте не подумал. Ты всю ночь одного считал, тебе некогда было; я всю ночь не стрелял, мне было когда. Это не оправдание, а объяснение. Мой преподаватель говорил: не путай.

— Мокрушин, — не поворачивая головы, зовёт он наводчика. — Правее два деления, ниже гребня. Выемка. Стрелять туда не будем. Смотреть будешь ты, вслух.

Наводчик находит выемку, называет её приметы своими словами — «где осыпь и куст» — и остаётся при ней. Теперь расчёт держит две точки разными способами: одну железом, вторую голосом. Догадка не стала целью, зато больше не лежит вне карты.

На корму я возвращаюсь тем же правым бортом, но теперь каждая тёмная щель между леерами просится стать второй позицией. У люка носилки уже унесли; санитар сворачивает разрезанный сапог, и я переступаю через мокрый след от него. За надстройкой снова видна кормовая сорокапятка, щит и одна изученная