Севастополь 1941 - Евгений Миров

— Подача?

Два пальца.

— Пусть несут вдвое больше. Ночь не кончилась.

Пантелеев вытирает масляные пальцы о край бушлата и опускается против меня на корточки, так что говорить приходится в лицо.

— Ты понял, что сейчас было? Скажи.

— Мы работали быстро, потому что наводка уже стояла, а ствол держал цель на прежнем месте, потому что мы её не сбивали, а не сбивали мы её потому, что ты сказал не крутить туда-сюда.

— Вот теперь ты понял, — он один раз прижимается к казённику и не отстраняется от остывающего железа. — Готовность важнее попадания.

Слова уже стоят у меня на языке: это написано в наставлении, которое я читал раньше, чем он родился, и написано теми же тремя словами, в том же порядке. Потом за станиной попадается на глаза бескозырка на лице погибшего, и я проглатываю фразу целиком, вместе с воздухом, набранным под неё. Пантелеев прослеживает мой взгляд до переборки.

— Знал головой. Теперь знаешь рёбрами.

Он выпрямляется передо мной и заслоняет погибшего полой бушлата, пока я не поднимаю голову.

— Ты меня сегодня три раза перебивал. И два раза был прав. А третий раз ты был прав тоже, но не по делу. Когда ты сказал «мимо — не страшно». Ты был прав по смыслу. Но у пушки так говорить нельзя, потому что расчёт услышит и начнёт мазать спокойно. Понял разницу?

Я киваю в темноте. Он ждёт. Тогда я веду подбородком глубже, до скрипа мокрого воротника: теперь услышит.

— Тогда впредь говори: «работаем на отвлечение».

Я проговариваю это про себя губами, без звука, дважды, как повторяют пеленг, чтобы он лёг в память не смыслом, а звуком. Старшина видит по губам, что я вывожу его формулу второй раз, и ждёт, не перебивая, пока я не дойду до конца.

Потом он хмыкает.

— Ты, наверное, был старшиной где-нибудь.

— Разжаловали.

— И разжаловали?

— Вроде того.

— Ну, бывает, — он уходит к орудию, не дослушав, без всякого интереса.

Ковтун ждёт, пока он отойдёт, и подсаживается ко мне спиной к переборке, плечом в плечо, так, чтобы говорить в палубу, а не в сторону расчёта.

— Ты ему сейчас чуть правду не сказал, — Ковтун сдвигает пяткой гильзу, чтобы она не перекатывалась между нами.

Я не отвечаю, и в этом молчании он слышит ровно то, что я думаю: сказал. Он двигает плечом, отталкиваясь от переборки, чтобы заглянуть мне в лицо сбоку.

— «Вроде того» — это не правда.

— Это то, что можно сказать, — я прижимаю локти к бокам, пряча белые бинты в тени бушлата.

— Мне тоже только это можно? — он упирается затылком в переборку и не отводит глаз. Он не требует рассказа целиком; хочет понять, оставили ли его снаружи вместе со всеми.

Кисет достаётся из-за пазухи, один раз мнётся в кулаке и уходит обратно: огонь выдаст нас берегу. Потом Ковтун кладёт руки на колени раскрытыми вверх и разглядывает линии, будто по ним можно вычитать мою дату.

— Когда сам пойму, — я накрываю его раскрытую ладонь своей забинтованной; махорочная крошка перекатывается крупинками между слоями мокрой марли, и я убираю руку. — Тебе первому. Но чужую догадку за свою память выдавать не стану.

Ковтун сжимает пальцы, сминая крошку внутри кулака.

— Первому, значит. Это я запомню лучше тебя.

Затишье начинается без команды. Берег перестаёт вспыхивать, кормовая сорокапятка остывает, а вместо выстрелов по железной палубе слышны капли с лееров и тяжёлое дыхание расчёта.

Берег молчит восемь минут. Мы молчим столько же.

За эти восемь минут на «Взрывателе» происходит больше дел, чем за предыдущий час.

Сначала двое из расчёта приносят снаряды.

Они идут, как велено, вдоль правого борта, по два патрона в руках, и я слышу шаги раньше, чем различаю людей. Человек, несущий два унитарных выстрела к сорокапятке, шагает коротко и ставит ногу всей подошвой: мокрая палуба уходит из-под каблука, а подхватить падающую латунь занятыми руками нечем.

Первый укладывает свои в кранец и показывает старшине пять пальцев, потом три.

— Мало, — Пантелеев заглядывает в кранец поверх его плеча и пересчитывает уложенное сам.

Подносчик тычет большим пальцем себе за спину, в сторону люка, и сводит руки, показывая, какой он узкий, и поднимает два пальца: там ещё двое.

— Пусть поднимают. Ты назад.

— Третий раз хожу, — он показывает три пальца и опускает руки вдоль тела. — Ещё двое у люка встали, я за них тоже не сбегаю.

В ответ ему показывают четыре. Он дважды переносит вес с ноги на ногу. Вода в правом сапоге хлюпает так отчётливо, что старшина поворачивает к нему ухо.

— Четвёртый дойду — назад уже босиком, — он выставляет мокрый сапог, требуя хотя бы взглянуть на него, а не на пустой кранец.

— У тебя ноги, а у шлюпки — вода под килем, — Пантелеев разворачивает его за плечо к люку, но на первом скользком шаге не отпускает. Носком прижимает к сапогу отставший край подошвы, пока подносчик переносит вес на другую ногу. — Донесёшь — снимешь. Сейчас иди.

Он уходит, и по палубе слышно, что он и правда идёт четвёртый раз: подошва больше не поднимается, она едет.

— Видал, — старшина показывает подбородком ему вслед и не даёт мне отвернуться, пока звук не пропадает за надстройкой. — Что скажешь про свою цепочку?

— Скажу, что она бы сейчас пригодилась. Четверо в цепь — и этот бы за всю ночь ни разу не прошёл весь путь с полными руками. Передавал бы с рук на руки, стоя на месте, и сапог был бы цел.

— Только людей на неё у меня всё равно нет, — Пантелеев перечёркивает ребром ладони пустой проход от люка до кранца, — потому что все на носилках. Вот тебе твоя мысль в чистом виде: правильная и бесполезная.

— Значит, надо, чтобы люди были.

— Значит, надо, чтобы война была поменьше, — он подбирает с настила выпавший из кранца патрон и ставит его донцем вниз, к своим. — Ты мне скажи вот что. За ночь ты мне выдал пять таких мыслей. Одна легла, четыре пустые. Сам-то различаешь заранее, какая какая?

— Заранее — нет.

— Вот и я нет, — он отходит от кранца, и по тому, как это сказано, слышно, что он не упрекает, а расписывается: слушать будет все пять.

У затвора принимается за работу замковый.

Он раскрывает затвор, вынимает из-за пазухи отогретую маслёнку, и густой запах машинного масла перебивает пороховую гарь. Носик касается по очереди трёх точек; замковый каждый раз ждёт, пока капля вытянется и уйдёт в зазор.

— Три капли, — замковый прижимает носик маслёнки к третьему