Новый каменный век. Том 4 - Лев Белин

Старая берёза стояла в центре этой рощи, словно кто-то специально её тут посадил. Огромная, невероятная для этого времени, когда большинство деревьев жили быстро и умирали молодыми, не успев набрать настоящей силы. Её ствол в три обхвата уходил вверх, покрытый глубокими трещинами, чёрными и белыми полосами, наростами и лишайниками. Ветви уходили в стороны, низко склоняясь к земле, словно дерево устало держать их на весу. А у самого корня выпирал здоровенный кап — тёмный, узловатый, с плотной свилеватой древесиной, которая стоила дороже любого мяса. Правда, никто ещё этого не понимал.

— Красивая, — тихо сказала Ака, остановившись у ствола.

— Да, — кивнул я, не отрывая взгляда от дерева.

Я обошёл берёзу, отмечая про себя всё, что можно было взять. Бересту — вот здесь, на южной стороне, где кора уже сама просилась в руки. Капы — два, оба отвалились сами и лежали у корней, будто дерево решило подарить их мне. Трутовик — на старом поваленном стволе, бурыми полками приросший к мёртвой древесине.

— Собираем, но не забываем оставить духам немного, — сказал я, скидывая волокушу. — Бересту снимай аккуратно. Трутовик можно и весь. Грибы помнишь какие?

— Угум! — кивнула она, даже если бы могла сама дать мне несколько уроков.

Но я хотел точно понимать, что мы не помрём после очередного грибочка.

У подножия склона нашлась и сныть. Там было достаточно влажно, получалась тенистая низина. Она, конечно, уже отцвела, но листья всё ещё были мягкими, и я набрал приличную охапку. Тут же нашёл щавель. Я срезал несколько пучков и отправил в корзину.

«Ну точно борщ надо варить! — подумал я. — И, пожалуй, ускоряться с горшками».

— Ив! — крикнула Ака откуда-то сбоку. — Тут колосья!

Я подошёл и увидел дикий перловник на прогалине, облитой светом. Уж не знаю, как он тут оказался, но вымахал до пояса: стебли с плотными, уже наливающимися колосьями. Зерно ещё зелёное, мягкое, но его уже можно собирать, сушить или перетирать.

— Хорошо, — сказал я, проводя рукой по колосьям. — Очень хорошо. Его можно будет смолоть, сделать кашу. Помнишь, я тебе рассказывал?

— Кашу? — переспросила Ака, и в её голосе зазвучал привычный интерес. — Да, помню!

— Вот и попробуем, — улыбнулся я.

Дальше мы работали в основном молча. Ака замолкала только тогда, когда была действительно увлечена. Я собирал бересту, отдирая её длинными широкими полосами, сворачивая в рулоны и складывая в высокую корзину. Акой овладели грибы. Летние опята росли на пнях целыми семьями — золотисто-коричневые, с тонкими ножками и маслянистыми шляпками. Сморчки прятались в траве — сморщенные, похожие на высушенные мозги, но я уже знал, что вкус у них отменный.

На обратном пути, когда волокуша уже скрипела под тяжестью добычи, я подбил ещё трёх птиц. Моя праща теперь работала чисто, камень ложился точно. Лишь зайцы иной раз уходили от удара.

Ака нашла гнездо тетерева в густом кустарнике у самой земли, выстланное пухом и перьями, с пятью крупными бледно-жёлтыми яйцами. Она положила их в берестяной туесок, бережно, как сокровище, и улыбнулась мне в этот раз без того странного, тяжёлого огня — просто, светло, по-детски.

К реке мы вышли, когда солнце уже перевалило за полдень и начало клониться к горам.

Верши стояли в тех местах, где и должны были. Каждая метка — морда или раколовка. Я вытащил первую, и вода хлынула из прутьев, освобождая взору улов. Две хорошие рыбёшки и пяток мелких. Самая крупная — пальца на два-три, но плотная, с тёмной спинкой и серебристым брюхом.

— Хариус, — сказал я, вываливая добычу в плетёную корзину. — Вкусный…

Вторая верша дала штук десять рыбёшек поменьше. Третья стояла пустой и с крупной дырой в одной из стенок — скорее всего, выдра поработала.

Раколовки не то чтобы радовали. Небольшие, сплетённые из самых тонких прутьев, они лежали на мелководье, придавленные камнями. В каждой — по три-четыре рака, мелких, с зелёно-коричневыми панцирями и длинными усами. Я переложил их в отдельную корзину, стараясь не попадаться под клешни.

«Ну, чего ещё ожидать от каменных раков, — подумал я. — Это единственный вид, что обитает в таких холодных и быстрых реках. Другие не выжили бы».

Перед тем как уйти, я порезал одну рыбку на куски, бросил в каждую раколовку вместе с потрохами.

— Всё сделали, можно возвращаться, — сказал я Аке.

— Да! — радостно воскликнула она, видимо, уже представляя, что будет готовить.

Когда мы вошли на стоянку, все были у костра, за исключением Уны и Канка. Видимо, они как раз сейчас были вместе. Все занимались своими обычными делами. Бездельничал только Ветер на лежанке рядом с Белком.

— Мы вернулись! — закричала Ака, едва мы вышли из-за скалы. — СМОТРИТЕ, ЧТО МЫ ПРИНЕСЛИ! И Я ПТИЦУ ВЗЯЛА! ОГРОМНУЮ!

— Сама? — встал Белк, озарившись улыбкой и глядя на Аку так, как недавно она смотрела на меня.

— ДА!

«Ох, надеюсь, что мне просто показалось. — подумал я и быстренько ретировался в сторону моей уже излюбленной скальной стены. И дело было не в том, что сейчас начнутся разговоры, расспросы и прочая демагогия, а в том — что у меня уже всё было готово. И мне просто натерпелось попробовать. — Ну что, сегодня моё племя может опередить других на десятки тысяч лет. А я… изменить историю целого вида.»

Глава 15

— Ветер! — бросил я, отойдя достаточно далеко и продолжая идти к скальной стене.

В руке у меня покачивалась одна из куропаток. Какие бы революционные планы я ни строил, главная революция сейчас бездельничала. А сам я за последние дни стал замечать, что Ветер начинал проявлять характер. Разок даже Аку прикусил, когда она его кормила. Один раз и я позвал его, а он не отреагировал.

Пресёк я такие действия сразу, осознав, что волчонку пора становиться волком. Первым делом запретил кормить его кому-либо, кроме меня. Одна рука — один вожак. Непослушание — лишение еды. Проявление агрессии — игнорирование. Я избрал путь, что проповедовали в полноценных стаях.

«Если он в этом возрасте не признаёт вожака и не боится наказания, через полгода станет опасен для всех нас. Ошибки на этом этапе непоправимы», — понимал я, вышагивая по каменистому плато, что венчало приближение к каменному цеху.

Из-за спины уже слышался «волчий лай»:

— Аф! Аф!

Этот звук оповещал о местонахождении, говорил, что он меня видит. И был он далеко не таким, как собачий. Скорее, как хриплый