Революция - Владимир Викторович Бабкин

Как же больно!

Это Испытание? Не знаю.

Может я умер и лежу в мраморной могиле Императорской усыпальницы в Петропавловской крепости? И у меня, на белоснежной мраморной плите надо мной, написано: «ИМПЕРАТОР ПЁТР ТРЕТИЙ ФЁДОРОВИЧ»? Вряд ли. Я же дышу, хоть это от меня это и не зависит.

Снова туман и забытье…

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПАРАДНЫЙ ПОДЪЕЗД. 5 ноября 1795 года.

Охрана и службы отработали быстро. Михаил демонстративно озабоченно вылез из паромобиля. Всё в порядке. Он пошел к воротам, ведь там и его подданные, ведь он Государь-Наследник. Пусть и не Император пока. Но, он будет им.

Повелел служителям:

— Открыть ворота. Я выхожу.

Охране идея не понравилась, но перечить никто не стал. Лишь усилили бдительность.

Хозяин-барин.

К нему потянулись люди.

— Государь, как там наш Батюшка… Мы молимся все за него… Государь, ты только скажи, мы всё… Что нужно, Государь? Мы все…

Михаил кивал. Некоторых, особенно сердобольных женщин, даже обнимал. Искренне. Они пришли сами. Никто их не звал. Они молятся за его отца.

Что будет, когда (не «если», а «когда») отец поправится? Неизвестно никому. Даже ему самому.

Он поклонился толпе:

— Люди русские. Спасибо вам. Мы все молимся за выздоровление Императора Петра Третьего. Молитесь с нами. Помните, отчаяние — грех. Мы верим. Мы все вместе. Святая Русь — это мы. Мы все.

Неожиданно Михаил увидел рядом Машу. Девочка ничего не говорила. Просто крестилась вместе со всеми.

Миша даже растерялся. Что говорить и делать в такой ситуации?

Как избежать фальши? Он хотел её обнять, но, как это примут? Он не знал.

Все знают, что она приёмная дочь Императора. По праву, она — сестра Миши. Но…

Папка столько детей наделал…

От разных женщин.

Впрочем, какая разница? Порядок престолонаследия четко определён.

— Молитесь, люди русские. Да здравствует Император Пётр Третий!

Толпа одобрительно зашумела. Михаил приобнял сестру и повёл её ко дворцу. Уже в паровом лифте он спросил:

— Как там отец?

Маша вздохнула.

— Не знаю. Всё так же. Даст Бог…

Михаил кивнул:

— Дай Бог.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ИМПЕРАТОРСКИЕ ПОКОИ. 5 ноября 1785 года.

…Боль. Снова и снова. Хоть бы маком каким опоили. Невыносимо. Где я так нагрешил…

…Задыхаюсь. Никто меня не слышит. Как же…

— Петенька, любимый, потерпи, я рядом, мы рядом, всё будет хорошо…

Это голос жены. Ирина? Нет, для неё я Виктор. Каролина? Или они вместе? Значит, я всё же умер? Боже…

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ИМПЕРАТОРСКИЕ ПОКОИ. 5 ноября 1785 года.

Лена сидела у постели мужа.

Он не шевелился и никак не показывал, что он жив.

Муж сильно похудел. Едва-едва дышит. Медицина разводит руками. Мол, остаётся только молиться. И Лена молится. И сидит возле Петра. Почти всё время. Лишь отвлекаясь на дела.

Их супружеская спальня превратилась в лазарет. Все усилия и возможности медицины были брошены на то, чтобы вытащить Петю с того света. Ему делают какие-то примочки, обтирают, по несколько раз в день делают массаж, чтоб кровь не застаивалась, переворачивают с бока на бок, чтоб пролежней не было. Меняют простыни. Кормили через серебряную трубку. Зонд, как врач сказал. Муж не глотает и доктора боятся, что он может подавиться.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ИМПЕРАТОРСКИЕ ПОКОИ. 12 ноября 1785 года.

Елена выслушала доклад. Получила пакет с начертанным: «Её Царскому Величеству. Лично в руки».

Царица вскрыла пакет. Они уже не Царю Петру адресуют. Лично ей. Хорошо ли это? Однозначно плохо. В выздоровление Императора не верят практически официально. Даже не боятся это демонстрировать.

Кивок.

— Свободны.

Офицер склонил голову.

— Ваше Величество.

Фельдъегерь щелкнул каблуками и удалился.

Елена подошла к окну. Снег идёт. Тягуче и упокойно. Словно саван.

Петя плох и всё хуже.

Что в пакете? Да, особо, ничего важного. Просто её информируют о том, какие решения приняло правительство Пруссии и ландтаг.

А она лишь Царица Прусская. Почти никто. Жена Символа — Петра Третьего. От неё мало что зависит. Там всё и без неё отлаженно. Пруссия и при Фридрихе, и при Петре была автономной, а уж сейчас…

Да что там Пруссия, если в русских столицах аккуратненько переориентируются на Анну. Она будущая Императрица. И часть элит считало, что это время наступит значительно раньше, чем ожидалось. И что Лена, после ожидаемой вот-вот смерти мужа, просто уедет в Кёнигсберг доживать свой век в городском замке и десятке сельских имений, разбросанных на разном удалении от столицы.

Почётная пенсия по Уложению об Императорской Фамилии, Итальянский дворец и мыза под Петербургом, да в Москве Елизаветинский дворец и Новопреображенское. Ну, и, понятно, личные вложения и доли в паевых обществах. Что ещё нужно чтобы растить сына и жить безбедно? Маша уже не маленькая и приданным её не обидят. Но, вот, самой Лене, придется покидать русскую столицу. Делать ей здесь будет просто нечего.

Лишняя.

Чужая.

Как пятое колесо в телеге. Новый праздник жизни будет уже без неё. Как горько это осознавать.

ic transit gloria mundi

Михаил и Анна — вот будущее Империи. Анна вообще расправила крылья. Всё «Ведомство Императрицы» сейчас на ней. Елена почти полностью поглощена болезнью мужа. А придворные уже сгибают спины перед новой будущей Государыней.

Нет, Лена не станет сражаться с ней за власть и влияние. Она готова отказаться от всего, кроме детей, лишь бы Петя поправился. Ей не нужны балы, титулы и бриллианты. Просто небольшой домик и любимый муж рядом.

И счастливый покой.

Вот и всё.

Дворцы пусть забирает кто-то другой.

* * *

ГДЕ-ТО. КОГДА-ТО .

…Боль. Я не могу спать. Иногда проваливаюсь в подобие сновидений. Иногда мне снится море. Запах водорослей и йода. Может меня им мажут сейчас? Не знаю.

В прошлый раз почему-то приснилась Маша, когда она, после нашего с Леной венчания, тихо подошла и спросила: «Я могу тебя теперь называть папой? Ведь мы настоящая семья, правда?» И я у неё тогда спросил: «А я могу тебя теперь называть дочерью?» И она сказала: «Да». Это было очень личное. Я никому никогда не говорил об этом.

Леночка плачет. Зачем ты плачешь, глупенькая? Не надо. У тебя будут красные глазки. Не надо.

Потом слышу голос Елены, голос, который я так люблю. Она так похожа на свою маму. А я