Полая Земля - Руди Рюкер

– Может, Лайджа сам из Полой Земли, Мейсон. Может, чёрные люди там короли.

– Кожей белый, да только раб. А раз раб – значит, чёрный.

Питерс взглянул на Иеремию.

– Проскочим?

– Трудно поймать устойчивую точку для наблюдения, – вздохнув, опустил подзорную трубу старый Рейнольдс. – Но поскольку солнце почти на горизонте, тень от нас на любой вертикальной стене должна быть на той же высоте, на какой находимся мы. Можно считать гряду впереди изъеденной эрозией стеной. Если наша тень перевалит через неё – значит, и мы перевалим. Если нет – то нет.

Мы вчетвером следили, как наша тень ползёт вверх по огромному склону впереди. Мы были достаточно близко, чтобы различить оттенки льда, разглядеть пещеры и навесы, пригодные для дикого зверя или отшельника, но всё вокруг было пустынно. Наша тень походила на отпечаток ноги – большой эллипс воздушного шара над трапецией гондолы, – первый след человека в этих краях, упрямо ползущий к небу.

Но полз он недостаточно быстро. Мы всё ещё находились значительно ниже неровного верхнего края огромной белой горы. Тогда я взял на себя смелость обыскать карманы Эдди и найти его банку с солями. Банка застряла в кармане его брюк, а под ней что-то приглушенно зашуршало – горсть мелких камушков, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это были зубы Вирджинии. Я вытащил банку, Иеремия поддел верхнюю заслонку печи, и я высыпал туда все кристаллики, какие удалось вытряхнуть. Пламя пожирало их, порождая разноцветные вспышки, гондолу заполнил удушливый чад. Огонь загудел, оболочка воздушного шара затрещала и раздулась, и как раз в тот миг, когда мы почти настигли нашу тень, она скользнула через горный хребет и унеслась прочь. Мы устремились за ней; я обернулся и посмотрел назад.

Я не скоро забуду этот вид изъеденного ветрами гребня. Остальные смотрели вперёд, так что только я видел его – только я из всех когда-либо живших людей созерцал этот гребень, его обнажённые серые скалы, расцвеченные золотыми бликами западного солнца и синими тенями, расцвеченные так же, как и многие миллионы раз до этого. В этот единственный раз за всю историю я оказался здесь, чтобы увидеть его за всё человечество, и мне показалось, будто хребет знал меня – знал как человека и как оставшегося без матери Мейсона из Вирджинии. Почуяв, что я пролетаю мимо, хребет послал вслед длинные шлейфы взметённого ветром снега, пальцы из ледяной пыли, звавшие меня назад, в мир, где я был рождён. Но возвращение было невозможно. Этот изрезанный ветрами антарктический хребет был последним рубежом мира, который я больше никогда не увижу.

Высотный ветер подхватил нас, заставляя бока нашего раздутого чёрно-белого воздушного шара гудеть и дрожью. В течение нескольких минут мы только и могли, что мёртвой хваткой держаться за гондолу, и следить за тем, чтобы приборы и припасы не швыряло из угла в угол. Эдди пришёл в себя, встал и тут же рухнул.

Наконец мы кое‑как поднялись на ноги и уставились на юг. Впереди, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме бесконечной белой равнины.

– Где дыра? – спросил Ота. – И джунгли?

– Где же они? – подхватил Питерс.

Эдди, всё ещё сидя на полу, поднял на нас глаза; на лице у него застыла странная ухмылка.

– Позвольте мне описать вам то, что вы должны видеть, – медленно сказал он. – Несомненно, вы уже видите это, но слишком узко мыслите, чтобы осознать. Ближний край великого Отверстия подобен впадине на самом горизонте. Над этой впадиной клубятся полосы тумана, увенчанные юпитерианских масштабов грозовыми тучами, мерцающими планетарными энергиями. Выгибаясь дугой над этим исполинским атмосферным водоворотом, высится вторая линия горизонта – дальняя кромка Отверстия. Ну же, вы наверняка её различаете! Мейсон! Иеремия?

– Пока нет, – тихо ответил Иеремия. – Успокойся. Я же говорил, что потребуется не меньше двадцати четырёх часов. Подожди, пока солнце опишет полный круг. Скоро мы увидим Отверстие.

Но мы ничего не увидели. Северный ветер не утихал, неся нас с путевой скоростью почти в тридцать миль в час, и всё же мы по-прежнему не видели ничего, кроме сплошной белой пустыни. Мы спали по очереди, поддерживая огонь в печи нашими угрожающе тающими запасами топлива. Солнце миновало запад, чтобы в полночь осветить нас с севера; затем оно описало дугу по восточному небу и к полудню снова перешло на юг, но мы так ничего и не увидели. Солнце продолжало свой путь; и вот уже было три часа пополудни второго дня нашего полёта на воздушном шаре.

Температура воздуха упала до тридцати градусов ниже нуля. К счастью, небо оставалось ясным, а ветер всё так же дул с севера. Арф и мы впятером жались друг к другу возле печи, пытаясь сохранить тепло. Мы сняли со стен одеяла и закутались в них, но этого было недостаточно.

– Восемьдесят девять градусов и сорок минут широты, – произнёс Иеремия, всматриваясь в небо сквозь секстант. – Двадцать миль до Южного полюса.

Он умолк и принялся возиться с двумя точными хронометрами: одни часы работали за счёт пружины, другие – маятника. Он ожидал, что близость Земного Отверстия проявится в разнице хода часов.

– Уголь кончился, – объявил Питерс.

Его голос прозвучал глухо, так как рот был набит сушёным раковинным кальмаром. Мы ели почти непрерывно, пытаясь таким образом поддерживать температуру тела в этом кошмарном холоде.

– Мы можем пустить на дрова части гондолы, – сказал Иеремия, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. – Мейсон!

Я чувствовал себя отупевшим и смертельно уставшим. Очень скоро мы все умрём. Я крепче обнял Арфа и прижался к Оте.

– Ты слышишь, Мейсон? – подал голос Эдди. – Ты и Ота: разломайте ставни и бросьте их в печь.

Он властно глядел на меня исподлобья, нахмурив брови. Волна ненависти захлестнула меня. Безумные идеи Эдди По должны были стать причиной нашей гибели, а он всё ещё корчил из себя чёрте-что. Мне хотелось наброситься на него с кулаками, но любое движение впустило бы ещё больше холода, поэтому я попытался просто плюнуть в него. Слюна тут же замёрзла у меня на лице.

– Пошёл к чёрту, – прошипел я. – Проклятый сумасшедший мошенник и убийца.

– Ну полно, полно, Мейсон, – заговорил Иеремия, с трудом поднимаясь на ноги. – Возможно, Отверстие совсем крошечное! Меньше чем через час мы будем