Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

Дикая ситуация, если подумать. В стране жуткий дефицит грамотных кадров, инженеров не хватает на производстве, а студиозы мечтают стать мучениками вместо того, чтобы приносить пользу Отчизне.

Почему⁈

Возможно, все от того, что в последние два десятилетия наше бедное дворянство, лишившись источников пропитания в поместьях, массово поперло в город. И пользуясь связями, расхватало теплые местечки. А талантливым разночинцам просто некуда податься. Нет у них шансов против «Митрофанов» и «господ ташкентцев» — акул переходного этапа. Хапуги и хамы, неизменные персонажи уголовной хроники, их хлестко описал Салтыков-Щедрин. Четко уловил социальные подвижки, которые несет с собой капитализм.

Из этого следует очевидный вывод: свержение самодержавия создаст социальные лифты, которые обеспечат бывшему студенту теплую казенную квартиру, кухарку и собственный выезд. Гаси царя, вокзал отходит!

Если собрать «съезд КПСС», то бишь Земский собор, у юношества появится надежда, что его голос будет услышан. Даже не голос, а хотя бы намек, что его чаяния будут учтены в ущерб «Митрофанам».

Тема! Пар стравить нужно кровь из носа!

Про крестьян и говорить нечего. Если позвать на такой собор тысячу-две депутатов, избранных напрямую от сельских обществ, без участия земств, где одни помещики, то получу то самое агрессивно-послушное большинство. Только нужно, чтобы оно было уверено, что царь за него, что радею, ночей не сплю и кусок в рот не лезет из-за того, что сердце страдает за мужика.

А оно действительно страдает. Так что все без обмана.

— Игнатьев, сам придумал или кто подсказал насчет собора?

— Сам, государь!

Вот и соврамши! Врет, как дышит! Это, если мне память не изменяет, идея московских славянофилов.

— Подготовь мне проект, — ответил, мило улыбнувшись.

Игнатьев ушел донельзя довольный собой.

Напрасно!

Я тебе припомню! Еще узнаешь, что за улыбкой царя скрываются железные зубы.

Немного возбужденный, подошел к окну.

Пасторальная картина, которую портила надвигающаяся туча. На большой зеленой лужайке перед Фермерским дворцом играли мои маленькие дети.

Невольно поймал себя на мысли, что прикипел к ним сердцем. Злость на Катю засела в душе иглой, но Гога, Оля и Катя, они настолько очаровательны, настолько скрашивают мои напряженные дни… Они всегда рядом, их смех, непосредственность — отдушина.

Правильно мне как-то сказал в прошлой жизни один знакомый: «дети всегда садятся, ножки свесив, на шею старым родителям, а те только радуются. Всему, даже маленьким бедкам. Но лишь до того момента, пока детки не вырастут. Пока маленькие бедки не превратятся в большие. Созданные тем самым 'на шее».

Закапал дождь, и дети побежали во Дворец. Наверное, пойдут кататься на деревянной горке.

Здесь есть такая. Ее соорудили из полированного дерева по моему приказу.

Думал поразить, а оказалось, что в царскосельском подобная развлекуха для детей давно существует. Ни одно поколение Романовых скатилось с нее на войлочных ковриках. Даже я, то есть настоящий Александр, как-то раз проехал, держа на руках маленького Ники.

Дождь усилился. Вдали загрохотало. Белая вспышка в свинцовой вышине. Молния скользнула с небес в замершее кружево зеленых листьев берез. Первая майская гроза.

Я невольно посочувствовал парням-сводногвардейцам. Они цепью замаскированных постов окружали дворец и теперь вынуждены лежать под проливным дождем, не имея возможности где-то укрыться.

— Ваше величество, Гирс! Ожидает, — сообщил мне флигель-адъютант.

— Проси!

ВРИО министра иностранных дел тенью скользнул в кабинет. Осторожно.

Вот за эту осторожность, а также за взвешенность, гибкость и преданность службе его и ценил Александр III. Гирс не творил внешнюю политику, он ее претворял. Хотя в минуту роковую мог и настоять на своем. Я решил, что от добра добра не ищут, и решил следовать тем же курсом. Только пришлось Горчакову прозрачно намекнуть, что его время вышло.

— Николай Карлович! Горчаков прислал мне прошение об отставке. Наш железный канцлер оказался не таким уж железным. Не выдержала душа поэта… Хочу видеть тебя во главе Министерства иностранных дел.

Гирс, вопреки своей взвешенной манере, вспыхнул как мальчишка.

— Почту за честь, Государь. Мне крайне лестно, но не вызовет ли пересудов моя немецкая фамилия? И мое желание тесной дружбы с Германией? Уже сейчас звучат намеки, что у нас не русское Министерство иностранных дел, а «Министерство иностранных дел в России»…

— Не бери в голову, — отмахнулся я. — Вот тебе мое первое задание. Мне не нравится реакция европейской прессы на последние события в Петербурге.

Гирс склонил голову.

— Увы, ваше величество, но бульварные газетенки во Франции и даже серьезные издания по другую сторону Ла Манша позволяют себе чересчур многое. Но что же с этим поделать?

— Что поделать? — нахмурился я. — Реагировать. Жестко. И ясно дать понять, что не нужно нас учить.

Мой взгляд скользнул по кабинету, задержался на католическом распятье из слоновьей кости, украшавшем одну из стен.

— Знаешь, что это такое? — указал Гирсу на предмет интерьера.

— Конечно. Его подарила вам императрица Евгения, супруга Наполеона III, в память о счастливом спасении императора во время покушения в Париже перед парижской Гранд-опера. 58-й год, если мне не изменяет память.

— Именно так. Европе не привыкать к взрывам в столицах — Франция научила. Тогда итальянские анархисты покрошили кучу народа. Однако Наполеон III уцелел. Гильотина организаторам. Европа безмолвствовала. Теперь бомбы рвутся в Петербурге, и, похоже, под рукоплескания Запада. Церемониться с подобным отношением я не желаю.

— Но что же мы можем сделать? Свобода прессы…

— Подготовь циркуляр для рассылки европейским партнерам. Любое публичное поощрение русских террористов привет к санкционным мерам. Например, отразятся в таможенных правилах, которые ныне готовит министерство финансов.

Гирс захлопал глазами. Слово «санкция» явно расширило его дипломатический лексикон.

— Вот что еще можно сделать! — продолжал я его добивать. — Объявление дайте в иностранных газетах. О награде за наших бегунков. Тех, кто в Швейцарии, Париже и Лондоне хорошо себя чувствуют. Пусть в щелки теперь прячутся и дрожат как мышки. А там чем черт не шутит: в эмиграции нищебродов хватает, может, кто и клюнет. Возьмет и притащит нам какого-нибудь Бакунина.

Новоназначенный министр сильно раскашляться, будто муху проглотил.

— Водички попей. Не переживай так.

— Вы пошутили? — с надеждой уточнил Гирс.

— Какие шутки! Список имен и суммы я тебе попозже пришлю.

Николай Карлович, нахохлившийся как воробушек, протянул мне письмо.

— Господин фон Плеве просил вам передать, узнав, что еду в Петергоф.

Я распечатал послание. Быстро пробежал глазами текст.

Кровь бросилась в лицо.

— Извини, Николай Карлович, я тебя покину. Нужно кое-что уладить.