Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

стебельками. Он не шевелился. Может, уже был мёртв. Может, только потерял сознание. Я не проверял пульс, не смотрел на дыхание, не переворачивал. Приставил ствол к голове и нажал спуск. Затылок немца вспух кровавыми брызгами, тело дёрнулось.

Второй немец был жив, моргал белесыми ресницами. Он, кажется, пытался что — то сказать, но я не дал ему времени даже вдохнуть. Нагнулся, выстрелил в лоб, выпрямился и пошел к следующему.

— Вовка… — Седых судорожно втянул ноздрями воздух и посмотрел на меня с испугом.

— Раздавить. Каждую. Мерзкую. Гадину, — замороженно — спокойным голосом ответил я.

— Правильно, — сказал Зимин, поднимаясь и передёргивая затвор. — Всех до одного.

Лицо у Зимина стало чужим, жёстким, с застывшей гримасой, похожей на волчий оскал. Теперь в нем не было ни жалости, ни сомнения.

Мы с Зиминым пошли вдоль дороги, как два сломанных боевых робота, выполняющих последний приказ.

Шаг. Выстрел. Шаг. Ещё выстрел. Повернуть голову. Проверить за колесом. Встать так, чтобы не закрывать друг другу сектор. Не наклоняться слишком низко. Не подставлять спину. Не верить ничему. Немцы лежали в самых разных позах: на спине, на боку, мордой в пыль. Некоторые были изрешечены пулемётными очередями и не подавали признаков жизни. Еще пять минут назад я бы решил, что к ним можно не подходить. Теперь я «контролировал» всех.

Седых стоял у мотоцикла, рядом с телом Платова, и смотрел на нас выпученными глазами. Он не присоединился. И я его не звал. У каждого человека есть предел. Он сделал свою работу на «отлично», а мы — нет.

Мы обошли «Мерседес» по кругу и встретились возле переднего бампера. Здесь отчетливо пахло бензином, горячей резиной и машинным маслом. В капоте и решетке радиатора зияли многочисленные отверстия. Рваные края тента колыхались от ветра, из — за кабины торчал сапог того «смельчака», который влез повыше и сдох от моей пули.

Под грузовиком, в тени между задними колёсами, что — то шевельнулось.

Я повернулся в ту сторону и навел автомат.

— Не стреляйте! — хрипло выкрикнули из — под машины по — русски. — Не стреляйте! Я сдаюсь!

Голос был чужой, сиплый, с сильным акцентом. Я даже не сразу понял, что услышал.

— Кто там? — прищурился Зимин, не опуская ствол. — Вылезай!

— Не стреляйте! — снова выкрикнул немец. В его голосе слышалась паника. — Я без оружия!

Из — под грузовика показались ладони, грязные, дрожащие, с ободранными костяшками. Затем наружу выползла голова в пыльной каске, и плечи в серо — зелёной форме. Немец пытался подтянуться на руках, ноги волочились за ним, как чужие. На обеих штанинах темнели пятна, одна голень была неестественно вывернута, и каждый рывок заставлял его задыхаться.

— Встать! — рыкнул Зимин. — Живо, тварь!

— Ноги… не могу… ноги, — простонал немец, глядя то на меня, то на Зимина. — Я ранен. Не могу идти. Не стреляйте.

— Ползи, — приказал я.

— Не могу, — поморщился немец и сдавленно застонал. — Помогите. Я всё скажу.

Я ухватил его за воротник и рывком вытащил из — под грузовика на дорогу. Он закричал от боли, вцепился пальцами в рану, выгнулся, но сопротивляться не стал. Ноги у него действительно были перебиты. Оружия при нём не было, но я всё равно перевернул его на бок, быстро ощупал карманы. Нашёл складной нож, выкинул его в сторону, сорвал ремень с подсумками и отбросил к обочине.

— Ты кто такой? — нахмурился Зимин.

Немец судорожно сглотнул, попытался приподняться на локте, снова упал и задышал часто, с присвистом.

— Я скажу, — торопливо выдавил он. — Всё скажу. Не убивайте.

Я присел перед ним на корточки так, чтобы он видел моё лицо и ствол автомата.

— Унтер — офицер Беккер, — прохрипел немец. — Я переводчик из штаба третьей танковой дивизии.

— Переводчик? — удивился Зимин, сощурившись. — И что ты здесь делаешь?

— Меня послали… командование, — Беккер запнулся, глянул на меня и Зимина, снова заговорил, только быстрее. — Прикомандировали к поисковому отряду. Приказ был искать колонну русских грузовиков, которые ночью прорвались из Малориты. Догнать, остановить, захватить.

— Зачем мы вам понадобились? — Зимин наклонился ближе.

— Мы решили, что это вырвался штаб стрелковой дивизии! — взвизгнул унтер.

— Штаб семьдесят пятой дивизии, — медленно повторил я, чувствуя, как куски прежних событий соединяются в новую картину. — Значит, вы думали, что гонитесь за штабом?

— Да, — выдохнул Беккер. — Перед прорывом ваша артиллерия обстреляла заслон. Потом пехота расчистила путь. Раз для проезда грузовиков предприняли столько усилий, значит, в них везли что — то чрезвычайно ценное. Старших офицеров. Документы. Карты.

— Дебилы, бл… — усмехнулся я одними губами. — Хорошо еще, что про какую — нибудь золотую казну не вспомнили

— Сколько вас было? — спросил Зимин. — Здесь, в грузовике и всего, во всём поисковом отряде?

Унтер закрыл глаза, будто надеялся, что вопрос исчезнет, если он не станет на нас смотреть.

— Говори! — прорычал Зимин.

— Два взвода, сорок восемь человек, — быстро произнёс Беккер. — Два мотоцикла, броневик, два грузовика… Но утром на нас напали русские. Много людей погибло, почти вся техника была повреждена. Командир, оберлейтенант Корф, собрал уцелевших и повел в погоню. Он очень сильно разозлился. Не ожидал нападения… было так… много убитых.

— И сколько вас осталось после утреннего боя? — спросил я.

— Всего двадцать два человека, — выдохнул Беккер. — Включая меня и Корфа. Один грузовик смогли починить. Только один. Остальные машины… нет. Нельзя было идти назад. Оберлейтенант был очень зол. Он сказал, русские далеко не уйдут. Мы должны догнать. Должны выполнить приказ.

— И вы погнались, — усмехнулся Зимин без веселья. — На одном грузовике. За колонной, которую считали штабом дивизии. Хороший у вас офицер… был. Грамотный, сука.

Беккер содрогнулся. Он понимал русский язык достаточно хорошо, чтобы услышать в этих словах не шутку, а приговор. Ветер шевелил пшеницу у обочины, гонял пыль вокруг колёс «Мерседеса», перебирал рваные края брезента. Где — то в поле щебетали птицы, как будто в мире не было войны.

— Кто ещё знает про колонну? — спросил я.

— Штаб третьей танковой дивизии знает, — унтер сглотнул.

— Еще кто? — надавил