Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

тугим узлом. В этом чертовом веке граф стал единственным человеком, которого я мог без натяжки назвать другом. И сейчас он стоял в варшавском саду напротив взбешенного поляка, сжимая пистолет, который я сам же и проверил.

— Как плечо? — негромко спросил я.

Толстой приподнял левую руку чуть выше пояса.

— Терпимо.

— Раньше команды не дергайся.

— Без тебя разберусь, — хмыкнул он.

В последнюю минуту польский секундант попытался замять дело. Левицкий милостиво согласился признать свой тон за картами «излишне резким», но забирать слова о бесчестье наотрез отказался. Противники разошлись по местам.

Улан встал вполоборота. Толстой опустил пистолет вдоль бедра. Француз вскинул руку:

— Раз… два…

Грохнул выстрел. Левицкий ударил до срока.

Графа мотнуло. Правое плечо дернулось назад, ткань на рукаве потемнела. Забыв к чертям о секундантском политесе, я бросился к другу, но проворный эскулап уже кромсал ткань ножницами.

— Федор Иванович⁈

— Стою, — сквозь зубы выдавил Толстой.

Пуля лишь чиркнула по касательной, распоров кожу, но крови натекло порядочно. Первые секунды в глазах рябило от алого. Лишь когда граф упрямо сжал и разжал пальцы, меня отпустило.

— Кость цела, — резюмировал врач. — Руку поднимете?

Толстой медленно вскинул ствол. Доктор наложил тугую повязку, оставив плечо свободным.

За моей спиной уже грызлись секунданты. Поляк с пеной у рта доказывал, будто его подопечный услышал первый слог последней команды. Француз упирался: было только «два». Латур подтвердил то же самое.

— Условия оглашались при всех, — отрезал я, сдерживая злость. — «Три» не прозвучало.

Французский секундант подвел черту:

— Капитан выстрелил до команды. Заряд истрачен. Граф имеет право на ответ.

Поляк оттащил побелевшего Левицкого в сторону. Деваться улану было некуда — отказываться от правил после собственного фальстарта он не мог, иначе покрыл бы себя несмываемым позором. Спустя минуту он понуро вернулся к барьеру. С пустыми руками.

Толстой перехватил пистолет поудобнее.

— Сдюжишь? — шепнул я.

— Вполне.

Француз дал отмашку стрелять по готовности. Целился Федор Иванович мучительно долго. Сначала ствол смотрел Левицкому ровно в грудь, затем вильнул вправо. Замысел графа дошел до меня лишь за мгновение до выстрела.

Снова грохнуло. Капитан охнул, схватился за пробитое предплечье и осел на заботливо подставленный слугой стул. Врач сноровисто промыл рану — кость и тут оказалась цела.

Сдав мне разряженный пистолет, Толстой подошел вплотную.

— Глубоко вошла?

— Тебе шкуру попортило, ему мясо порвало.

— Как и заказывал.

Я поверил. На тренировках в Архангельском он надырявил достаточно мишеней, чтобы на двенадцати шагах укладывать пулю ювелирно в цель.

Теперь предстояло закрыть скандал. Польский поручитель популярно объяснил своему стрелку диспозицию: фальстарт — это клеймо. Если после ответной пули улан продолжит качать права, полк узнает и про грязный язык, и про глухоту на барьере.

Мировую составили в два счета. Левицкий письменно отказывался от слов о бесчестии графа Толстого и Григория Пантелеевича. Свое личное мнение о похищении Бонапарта он мог оставить при себе. Пробежав глазами текст, капитан криво нацарапал подпись левой рукой. Мы расписались ниже.

Бумагу Толстой сунул мне. Рук они, естественно, друг другу не подали.

Финансовую сторону утрясли быстро. Левицкий брал на себя эскулапа, испорченный мундир графа и сутки простоя конвоя, врач наотрез запретил трястись в дороге до утра. Латур же получил железобетонный повод доложить коменданту о мирном разрешении конфликта и вполне этим утешился.

К полудню улану доставили счет. В ответ прискакал его секундант: Левицкий предлагал закрыть долг вечером. За карточным столом.

— Он что, снова отыграться хочет? — я недоверчиво хмыкнул.

— Именно, — кивнул Толстой. — Теперь у него просто свербит.

Вечером поляк приперся с замотанной рукой. Карты он тасовал левой и поначалу осторожничал, отчаянно пытаясь отбить утренние издержки на лекаря и прочий ущерб. Толстой не язвил и не гнал лошадей, просто меланхолично принимал ставки.

Слив две партии подряд, Левицкий психанул и поставил на кон дорожную коляску. За нее он требовал простить утренний долг и вернуть всё продутое накануне.

— Коляска-то ваша? — прищурился граф. — Не полковая?

Улан огрызнулся, что брал ее прошлой весной на свои кровные.

Пришлось вмешаться. Проверив купчую, я потребовал приписать условие, что после нашего отъезда Левицкий забирает нашу старую развалюху со свежей ступицей. Так сделка выглядела хоть немного приличнее.

Эту партию он тоже проиграл.

Пытаясь спасти экипаж, капитан швырнул на стол пару собственных рысаков. Секундант шипел ему в ухо, умоляя остановиться, но Левицкого уже понесло. Через четверть часа кони сменили владельца.

Федор Иванович вежливо попросил оформить передачу имущества до завтрака. Говорил он безэмоциональным тоном, даже не пытаясь добить противника издевкой. Поставив кривую подпись, улан отшвырнул колоду. Больше он к ней не притрагивался.

Слуги потянули в залу подносы с едой. За стол уселась вся честная компания: секунданты, французские штабные, лекарь и Латур. Ужин упорно именовали примирительным.

Латур отвел графа в сторонку, он просил графа до полуночи гулять по дому и двору, но за ворота — ни ногой. Ровно в двенадцать мы оба должны сидеть в каморке.

— Даю слово, — кивнул Федор Иванович.

С меня клятв брать не стали. В глазах французов я оставался хромым калекой, не способным далеко ускакать от приставленного к двери жандарма.

Стоило Латуру отвернуться, как мы обменялись взглядами.

За столом собралась пестрая компания. Первый бокал Латур поднял за примирительный исход дуэли. Сержант Бошан, только что сдав караул, опрокинул стакан и бахвально заявил, что при нем ни один арестант не пропадет.

— Зато в Борисове вы до утра стерегли пустую телегу, — тут же приложил его молодой жандарм.

Бошан принялся горячо оправдываться: русских, дескать, давно перенесли в дом, а приказа снимать пост не поступало. Более того, в темноте сержант не сразу разобрал силуэт и дважды грозно потребовал у повозки пароль. Переводчик радостно сообщил полякам, что бравый вояка всю ночь допрашивал телегу. Улан Левицкий заржал. Бошан побагровел, за его бдительность с удовольствием выпили еще раз.

Эстафету перехватил лейтенант Дюпре. Под Оршей его часовой заметил в кустах темную массу и услышал тяжелый топот. Роту подняли в ружье, соседям полетел гонец с воплями о казаках, артиллеристы с матами раскатили пушки. На рассвете в овраге обнаружилась сбежавшая корова, волочившая за собой деревянное ведро.

— А в рапорте вы расписали атаку двух десятков всадников, — хмыкнул Латур.

— Стояла кромешная тьма, полковник, — ничуть не смутился Дюпре. — А тварь резво двигалась.

Польский секундант педантично заметил, что корова не числилась на французском довольствии, а значит, байка не тянет на полковую.

Русские дороги кляли почти в каждом тосте. Чтобы обернуть это в свою пользу, я предложил вливать в себя штрафную всякий раз, когда кто-то ругает наш тракт