Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Дивизии велели готовить теплую амуницию к отправке на Калугу, — ворчал он. — А вчера — нате! Новый приказ: весь груз разворачивать на Смоленск.

— Видно, после Боровска планы переменились, — вставил Толстой, не отрываясь от игры.

Майор пожал плечами:

— Нам причин не объясняют. Прислали новый адрес — и вези как хочешь.

В Дрездене сомнений уже не осталось. Французский комиссар, ведавший госпиталями, говорил открыто. Делорм запретил ему упоминать численность войск, зато склады секретом не считались. Наполеон оставил попытки прорваться на юг. Русские заперли Калужскую дорогу, и император не решился отдаляться от Смоленского тракта, рискуя потерять связь с Европой. Армия возвращалась к Гжатску и Вязьме, чтобы занять линию зимних квартир.

— Весь этот люд в Смоленске не поместится, — засомневался Толстой.

— И не должен, — отозвался комиссар, попивая вино. — Гвардия и штаб займут город. Остальных распределят по дороге к Витебску и Могилеву. Сейчас только и забот, что считать фураж.

Для комиссара весенний поход был уже решен. Наполеон сохранил костяк армии, однако до зимних квартир предстояло дотопать. Русские наверняка пойдут следом: Платов двинется параллельно, малые отряды станут теснить фланги, выбивать связных и фуражиров. Французы еще могли закрепиться в Смоленске; при худшем исходе отступление продолжится дальше.

После того как Бородино не случилось, людей у них осталось побольше, чем мы думали весной, до Смоленска дойдут крепкими полками. Я поделился своими соображениями с графом.

— Пожалуй. Потому наши и не полезут на них всей массой. Багратион, верно, рвется в бой, однако Кутузов не даст губить людей. Станет давить на хвосты, изматывать арьергарды. Часть останутся в кулаке, часть пойдет следом и вцепится в обозы. Ну а нашему брату достанутся курьеры да штабные.

Толстой невесело усмехнулся:

— Ты уже всю кампанию за генералов расписал.

— А чем еще в плену заниматься? Разве что карты метать.

После Дрездена немцы стали иначе смотреть на наших конвоиров. В Лейпциге хозяин постоялого двора, прежде заискивавший, потребовал звонкую монету за овес и только затем открыл амбар. Делорм тыкал ему в нос предписание, однако немец въедливо прочитал каждую букву и отсыпал ровно столько, сколько полагалось по бумаге, ни монетой больше.

В Эрфурте служащие исполняли приказы дотошно, а на посулы «будущей оплаты» качали головами. Саксонские офицеры тревожно выспрашивали, много ли их земляков осталось в бескрайних снегах России. Встречные пруссаки помалкивали и с сомнением глядели на французские мундиры. Открыто спорить с Наполеоном еще никто не смел, зато деньги уже считали.

За Майнцем мы пересекли Рейн. На западном берегу Делорма поджидал нарочный из Парижа. Капитан вскрыл пакет прямо при нас и даже не попытался скрыть досаду.

— В столице вам придется разделиться, — объявил он, глядя в бумаги. — Графа Толстого примет комендант. Его поселят в частном доме, под надзор и честное слово.

— А что же Григорий Пантелеевич? — недовольно спросил Толстой.

— За ним прибудет другой конвой.

— Куда его?

— В предписании не сказано, — отрезал Делорм. — В Париже карету останавливать запрещено, окна приказано держать закрытыми.

Он аккуратно убрал лист в папку. До Парижа оставалось всего ничего, и там нас должны были разлучить. Мы с графом понимали, куда меня тащат, поэтому нам оставалось только ждать.

За Рейном мы поехали быстрее. Теперь Делорм заблаговременно высылал вперед жандарма с подорожной, и на крупных станциях нас уже ждали свежие лошади. Постильоны работали споро, мосты содержались в отменном порядке; на главном имперском тракте нас почти не задерживали поломки и встречные обозы. Первые перегоны по исправной дороге дались легко. Вскоре я уже невольно считал версты: с каждым перегоном до Парижа оставалось все меньше, а тревога становилась ощутимее.

Миновав Мец, мы покинули пространство немецкой речи. В сердце Франции, о войне судили по казенным бюллетеням. Местные обыватели чаще говорили о Москве, чем о фураже. Почти в каждой семье ждали вестей от сына, брата или соседа.

На одном из постоялых дворов хозяин небрежно бросил на стол свежий номер «Журналь де л'Ампир», и местный торговец принялся вслух зачитывать военные известия. Вокруг собрались слушатели, споря о том, где ныне пребывает император. В газете витиевато писали о «подготовленной зимней линии под Смоленском» и «сохранении свободы маневра».

— Позвольте, — вмешался один из обывателей, — еще неделю назад нам сулили скорое вхождение в Москву. Что же теперь, армия застрянет на зиму в этом… Смоленске?

Торговец свернул лист. Опасливо покосившись на Делорма, он жестом велел собеседнику поумерить пыл. Продолжать разговор он побоялся, и остальные сразу стихли.

Вскоре заговорили о таинственном русском мастере, который якобы приложил руку к пленению императора. Один из посетителей с жаром уверял, будто этот тип построил самоходную повозку с хитрым сердцем, способную лететь по дорогам без всяких лошадей. Другой вторил ему, поминая диковинное ружье, разящее без пороха.

Толстой, не поднимая глаз, сосредоточенно мешал ложкой суп. Я тоже промолчал. Лишь позже, в покое нашей комнаты, Федор Иванович усмехнулся:

— Забавно выходит. Сидели в двух шагах и слушали сказки о самих себе.

— Да уж, — отозвался я. — Но все же от небылиц нам только спокойнее.

Делорм тоже слышал эти россказни. После ужина он распорядился подавать нам еду отдельно и строго-настрого запретил жандармам поминать наши имена при посторонних. Однако шила в мешке не утаишь. На следующем дворе писарь, переписывая подорожную, вслух уточнил мои данные. Молодой помощник за конторкой уставился на меня, а через четверть часа у дверей конюшни уже толпились любопытные слуги.

Делорм велел запереть дверь и напустился на писаря, выясняя, много ли успела разглядеть челядь.

— Успели, господин капитан, — пробормотал тот. — Теперь вовсю спорят.

— До отъезда полчаса, — недовольно бросил Делорм.

В Шалоне к нашему столу подсел офицер, возвращавшийся в Париж после госпиталя, он охотно пересказал самую свежую версию событий обо мне: русский умелец изготовил бесшумные стреляющие трубки, затем заманил Наполеона в обитый железом экипаж-ловушку.

— В газетах такой чепухи не печатают, — заметил Делорм.

— Вот и множатся подробности, капитан, — не смутился офицер.

Весело тут у них, каждый добавляет от себя, и к Парижу подробностей станет столько, что сам дьявол не разберет.

Под самым Мо нас перехватили. Чиновник из министерства полиции и жандармский офицер с новой командой ждали на последней перед столицей станции. Пока они проверяли бумаги, Делорм передал им все наши дела: от дорожного журнала до варшавских отчетов.

Последний отрезок пути мы с Толстым провели вместе. Почти всю дорогу он молча перебирал нехитрый скарб: книги, затертую колоду карт, перчатки. Потом пересчитал оставшиеся деньги и, не терпя возражений, отсыпал мне ровно