Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Она вновь оглядела рисунок.

— Это ваш знак.

— Так точно, Ваше Величество.

Она рассмеялась так искренне, что удивила меня. Махнув рукой, она заявила:

— Оставляем.

Писарь с аптекарской точностью взвесил серебро, проволоку и припой. Выдал грамм в грамм. По вечерам я должен был сдавать стружку, содержимое фартука и остатки металла. Жмоты! Вот правда, жмоты!

На разметку ушли первые часы. Перенеся контур на серебро, я процарапал шилом линии пропила и сперва снял широкие участки. Голову, пальцы на лапах и кончик хвоста оставил напоследок: одно неверное движение полотна — и вся заготовка будет загублена.

Бок быстро заныл, плечо затекло, все же тонкие материи еще рано создавать в моем состоянии. Стоило пилке начать гулять, приходилось откладывать инструмент и разминать кисть. Надзиратель, должно быть, принимал осторожность за неловкость калеки. Плевать. Кусок серебра у меня один.

За несколько дней я вывел края, вырезал голову, прошелся штихелем по спинке и набил мелкую насечку. Лапы оставил длиннее, чем на рисунке, при каждой примерке отмечал места касания, а возле трещины увел крепление в сторону.

Жозефина заглядывала почти ежедневно, садилась у окна и наблюдала. Ее пристальный интерес нервировал. Под ее взглядом я снимал тончайшую стружку и выводил изгибы.

— Зачем вы греете металл перед сгибом? — спросила она однажды, когда надзиратель зажег спиртовку.

— После напильника серебро нагартовывается, становится жестким, — ответил я, не отрываясь от работы. — Если начну гнуть холодным — лапа отломится. Приходится отжигать.

Я положил деталь на уголь и через трубку направил пламя на переднюю лапку. Остудив металл, взялся щипцами. Серебро подалось; к камню я поджимал его понемногу, каждый раз проверяя ход деревянной палочкой.

Полицейский чинуша сунул нос в насечки на спинке ящерицы.

— Они скроют следы инструмента и дадут объем, — безэмоционально пояснил я.

Сверив деталь с рисунком и, видимо, не обнаружив шпионского шифра, он отвернулся.

Тяжелее всего далась лапа у самой трещины. После примерки оставался зазор. Щипцами давить опасно, поэтому металл пришлось снова нагреть и вывести форму двумя легкими касаниями. Серебро уложил на здоровый край, оставив возле повреждения крошечный просвет.

— Она касается трещины? — Жозефина склонилась над верстаком.

— Голова рядом, давления там нет. Иначе от перепада температуры или случайного удара овал лопнет.

— Значит, она его сторожит.

— Можно и так сказать. Либо держит трещину, чтобы она не разошлась.

Для последней пайки писарь отмерил припой. С изнанки я прихватил ушко под цепочку, прогрел шов и пустил каплю металла, потом зачистил следы огня и прошелся кожей с полировальным порошком.

Готовую подвеску положил на темный бархат. Камень покоился на туловище саламандры, зажатый в лапах; трещина осталась открытой, серебряная морда глядела прямо на нее.

Чиновник скрупулезно сверил вес изделия, смел щеточкой опилки из фартука и забрал огрызки проволоки.

Жмоты, вот чесслово — жмоты!

Управляющий передал украшение хозяйке.

Подойдя к окну, Жозефина подняла талисман навстречу закатному солнцу. Косой луч высветил изъян в камне.

— Вы оставили трещину на самом виду.

— Вам же она нравится. Прятать такую линию под металлом было бы глупо. Удовлетворить заказчика — основная задача ювелира.

Она продолжала разглядывать подвеску.

— Подберите цепочку, — бросила камеристке. — Надену сегодня к ужину.

Я обозначил поклон. Французы получили заказанную цацку, полиция сберегла драгоценные граммы, а в моем распоряжении остался верстак. Неплохая плата за безделушку, пока сойдет.

Управляющий нарисовался через два дня. Жозефина собирала гостей и возжелала представить парижскому обществу автора новой подвески.

Первой мыслью было запереться у себя. Мой полицейский цербер и без того проверял каждую бумажку и пересчитывал опилки в фартуке; теперь меня собирались выставить парижскому свету диковинкой, помогавшей вязать Бонапарта. Потом управляющий обронил несколько фамилий из списка приглашенных. Военные чины, завсегдатаи салонов. Может, узнаю, как там дела на фронте, либо что-то о Толстом вдруг узнаю, из-за гордости упускать такой случай глупо.

Мне дали новую одежду, по последней французской моде. Я уже не стал артачится, да и было приятно облачиться во что-то удобнее мундира. Уже и успел позабыть что такое комфорт. Я спустился заранее и прошелся взглядом по комнатам. Чиновник из министерства увязался следом. Прием устраивали в двух гостиных у зимнего сада: карточные столы, камин, трое музыкантов в углу. Человек двадцать — камерный вечер, где все друг друга слышат. Жандарм подпер дверь, а чиновник процедил, что любые беседы разрешены лишь при нем. Я вяло кивнул, спорить бессмысленно.

Жозефина появилась в светлом шелке. Мою саламандру она повесила на тонкую цепочку поверх ткани. С каждым ее поворотом серебряная насечка вспыхивала, и трещина у головы ящерицы словно шевелилась. Гости затараторили хвалебные возгласы. Хозяйка назвала мое имя и добавила, что дала мне кусок серебра да полную свободу в выборе формы.

— До сих пор гадаю, — протянула она, показывая камень. — Она защищает изъян или сторожит его?

Седой полковник подслеповато прищурился.

— У самой трещины вы оставили зазор, — сказал он, ткнув пальцем.

— Надавишь — камень лопнет от первого легкого удара, — пояснил я.

Ага, осторожнее будьте, господа фрацузские. Публика тут же бросилась искать скрытый смысл. Жена какого-то живописца увидела женский оберег, ее супруг решил, что тварь греется у разлома. Пока гости спорили, я шарил взглядом по лицам.

Двое армейских офицеров. Один прихрамывал, у второго на рукаве чернел траурный креп. В разговоре всплыли варшавская дуэль и русский граф, выигравший коляску. Значит, Федор уже вовсю распускает перья. Хромого капитана я подловил у ломберного стола, когда надзиратель отвлекся на лакея с подносом.

— Пересекались с графом Толстым? — спросил я в лоб.

— На прошлой неделе у мадам де Вилье. — Капитан удивленно вскинул брови. — Резался в карты до полуночи, хотя лекарь гнал его в постель.

О как. Аж отлегло. Этот черт, оказывается, ведет светскую жизнь. По словам капитана, французский комендант отпускал графа в салоны под честное слово, разумеется, с конвоем. Толстой, как я понял, больше слушал, понемногу подбрасывал армейские байки и ловко втирался в парижское общество. Сегодня познакомился, завтра снова сел за тот же стол — так связи и заводятся.

Позже я познакомился и с мадам де Вилье, дамой в зеленом шелке.

— Вы ведь вместе ехали из Варшавы? — начала она. — Ваш граф совершенно не умеет вовремя остановиться. Обещал уйти после одной партии, просидел еще три.

Я тут же расспросил о своем друге, недовольно косясь на соглядатая невозмутимо слушающего наш разговор. Я был прав, Толстой просаживал деньги с толком и понемногу обрастал знакомствами.

Тут же подступил художник и пристал с вопросами о мелкой насечке. Пришлось показывать огрубевшие пальцы, объяснять,