Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Я освободил вставку, вырезал тонкую серебряную подложку и закрепил ее четырьмя лапками. Сверху пустил две легкие дуги: они скрывали сколы и одновременно служили петлей для цепочки.

Забирая заказ, вдова расплакалась. В переплетении дуг ей почудилось пустое кресло — память о муже. Трогательно. Через пару вечеров светские языки выселили покойника и усадили туда отбывшего из Парижа Наполеона. Подвеска чудесным образом превратилась в «пустой трон империи».

Надсмотрщик приволок украшение обратно. Рядом переминался новый писарь, глядевший на меня испуганно.

— В этих дугах зашифровано отсутствие императора на троне? — подозрительно спросил чиновник.

— Обижаете. В левой дуге зашифрована тоска, в правой — государственная измена, а камень держится на контрреволюции. Пишите, чего застыли?

Писарь, дурак, действительно заскрипел пером. Жандарм перехватил его руку, зачеркнул строку и процедил:

— Я требую серьезных ответов.

— Вы его получили. Камень лежит на подложке, лапки держат целый край, дуги закрывают сколы. Все остальное выдумали ваши гости.

После этого каждую проверку чиновник начинал с вопроса, готов ли я отвечать без ерничества.

Потом ему вздумалось блеснуть технической ученостью. Видимо, добрался до отчетов людей Лароша и вычитал, что назначение «спиртовой машины» осталось невыясненным.

— За счет чего вы приводили маховик в движение? — словно между делом спросил он.

Постная физиономия жандарма так и просила «отхватить».

Эти гуманитарии, наслушавшись инженеров, свято верили в хитрую разновидность паровой машины. Мысль о том, что пары спирта можно сжать и поджечь прямо в цилиндре, им даже в голову не приходила. Двигатель внутреннего сгорания для них пока оставался алхимией. Вот и славно, пусть ищут философский камень.

— Все просто, — сообщил я с невозмутимым видом. — Пар поступает в цилиндр, толкает поршень, тот вращает маховик.

— Почему именно спирт? — Жандарм вцепился в вопрос бульдожьей хваткой.

— Потому что внутри цилиндра сидит маленький черт. Дров он боится, уголь пачкает ему хвост, зато спирт хлещет с удовольствием и крутит вашу ось.

Новый писарь судорожно макнул перо в чернильницу. Пожалеть его я не успел: чиновник вырвал лист.

— Вы издеваетесь над представителем министерства!

Я вежливо улыбнулся. Он побагровел, взял себя в руки и велел отвечать по существу.

Тогда я вдохновенно понес околесицу, уводя французскую мысль в сторону. Расписал быстрый нагрев крошечного котла, чистое горение без копоти и сажи, способной забить тонкие паровые трубки. Пусть теперь местные умы бьются лбом о законы природы, стараясь заставить котелок вращать тяжелую машину. Денег и времени они сожгут изрядно.

Третью подлянку принесла сама Жозефина — кусок серой яшмы с темными прожилками и отбитыми краями. Мудрить я не стал: посадил камень на серебро и закрепил шестью лапками в уцелевших местах. Узкую рамку пустил вдоль рваного контура, оставив природный узор открытым.

— Гости опять найдут здесь войну, — усмехнулась Жозефина, разглядывая эскиз.

— Время такое… или гости…

Она рассмеялась и разрешила выполнить работу.

И ведь как в воду глядели. На первом же приеме какой-то умник обозвал яшму картой. Другой немедленно спросил, где города. Через три дня весь Париж жужжал о «русской карте Саламандры», а самую толстую прожилку объявили дорогой от Москвы на запад.

На следующем допросе полицейский торжественно водрузил яшму рядом с эскизом.

— Какая из этих линий обозначает путь наступления русской армии?

Я аж опешил. Больной что ли? Взяв себя в руки, я неторопливо достал лупу из перстня, повертел камень под светом и ткнул ногтем в крошечную черточку у самого края.

— Вот эта. При условии, что ваша армия собирается отступить на четверть вершка. Для дальних передвижений камушек мелковат.

Чиновник потер переносицу. Спорить с происхождением этой чепухи он уже перестал: ее от скуки рожали в парижских салонах. Служба, однако, требовала подшивать к делу любую дурь.

Тем временем слухи плодились. Вести о сдаче Смоленска окончательно сорвали Парижу крышу. В гостиных сплели в один клубок шкатулку Жозефины, саламандру у трещины, куцего орла, пустой трон и яшмовую карту.

На одном из приемов престарелый дипломат с совершенно серьезным видом заявил, будто Саламандра отливает в металле будущие события. Кто-то принялся спорить, кавалерийский офицер обозвал собравшихся идиотами. Нужно наверное отметить, что сам двор Жоефины обожал чушь мистическую, может поэтому они так увлекались этим бредом о моем всезнании.

В тот вечер надсмотрщик строчил в блокноте как одержимый. Утром сгреб копии эскизов, реестр заказов и доносы, после чего управляющий проводил его до экипажа.

Через пару дней после отъезда жандарма с его гроссбухом Жозефина снова устроила салон. Публика съехалась прежняя, только гонору у нее заметно поубавилось. Господа, с победоносным видом рассуждавшие о походе на Восток, жались по углам и говорили вполголоса.

У окна я оказался в компании престарелого художника и грел уши, слушая разговор у камина. Какой-то артиллерист мрачно рассказывал, как при отступлении французы бросали зарядные ящики: лошади передохли. Чиновник из военного ведомства тут же поправил его — в официальной реляции вину возлагали на распутицу и разбитые дороги. Офицер ядовито поинтересовался, кто, по мнению штабных писак, должен вытаскивать пушки из грязи на собственном горбу.

Месяц назад за такой дерзостью последовала бы старая песня о русской дикости и гении императора. Теперь собравшиеся считали уцелевших лошадей, прикидывали запасы на складах между Смоленском и Вильно и гадали, надолго ли хватит верности у союзников-пруссаков.

Тот же штабной чин обмолвился о переговорах. Наполеон якобы послал офицера к русским передовым частям поговорить о прекращении преследования. А артиллерист перебил: парламентер всего лишь просил пропустить письмо лично Кутузову. Третий знаток клялся, что бумагу русские взяли, но разговаривать отказались, пока французские войска остаются в пределах империи.

Самого письма никто, разумеется, не видел. Каждый ссылался на надежного человека в штабе, троюродного брата курьера или знакомого маркитанта. За всей болтовней проступало одно, Бонапарт отчаянно искал передышки, русские генералы давать ее не собирались.

После ужина перемывали кости Австрии и Пруссии. Спорили, кто первым отвернется от Парижа, если армия продолжит отступление. Жозефина слушала и изредка уточняла даты, а при особенно крамольных речах подавала музыкантам знак громче играть.

Я так и не понял, почему она до сих пор не спросила меня о том послании и вообще о моих работах для нее. Это было странно и сильно напрягало.

К полуночи она попросила меня задержаться. Мой персональный жандарм топтался в коридоре у распахнутой двери. Полицейский надсмотрщик устроился в соседней комнате: видел нас прекрасно, но слышать с такого расстояния не мог.

На столике Жозефина разложила серую яшму и копии моих эскизов.