Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

работы напоказ, прекрасно зная, как их толкуют в салонах. А дальше писарь министерства технично вывернул ее слова, якобы я специально выбирал форму украшений, чтобы подогревать слухи о крахе французской армии.

Я дважды перечитал строчки.

— Она утверждает, что это был мой умысел? Или признает, что сама не уследила за языками гостей?

Капитан предложил мне самому все объяснить. Я пустился в занудную ювелирную лекцию. Старая спайка на лапе орла. Естественные сколы на камне. Бове дослушал и с размаху припечатал все тем же вопросом про канал связи. На этот раз он пришил к делу мои поделки: раз через заказы приказы не передать, зачем русские назвали террор штабов «тактикой Саламандры»? Уж не в честь ли меня?

— Вы сами это придумали. — Я не удержался от шпильки. — Наши офицеры режут ваши штабы без красивых названий.

Бове встал. На стул снова опустился Ренар.

Время превратилось в кисель. Служащий дважды менял оплывшие свечи, хотя огарки еще коптили. За окном стояла ночь. Лемер выдавал воду только по кивку инспектора — ровно по паре глотков. Далеко за полночь принесли хлеб и кусок пересоленного мяса. Жажда после него скрутила горло, а воду Ренар придержал.

Морят, гады?

Инспектор завел шарманку с самого начала. Я повторял ответы, стараясь не менять формулировки. Ренар придрался: почему канал связи я описываю по-разному? То «канала нет», то «нет обратного пути», то «офицеры решают сами».

— Три разных ответа на три разных вопроса.

— Вопрос был один.

Он заставил меня прогнать всю историю по кругу. От Мальмезона до парижской камеры. Стоило мне сбиться в хронологии гостей — возвращал к началу. Ватель долбил механику, Бове сыпал фамилиями, Ренар искал контакты. И каждый цикл заканчивался осточертевшим вопросом про канал связи.

Плечо ныло, пальцы покалывало от долгого сидения. Я попросил размяться. Ренар кивнул, но велел не отходить от стола. Я сделал пару шагов, с силой разминая затекшие кисти. Лемер тут же рыкнул: «Сесть!». Я проигнорировал, задержавшись у темного окна. Жандарм грубо рванул меня за локоть.

Я отдернул руку. С ума сошел, болезный?

— Зафиксируйте ему кисти, — бросил Ренар.

Лемер впечатал меня в кресло и стянул руки широким кожаным ремнем. Зазор оставался — пальцы шевелились, кровь шла, но развести руки было невозможно. Я рефлекторно начал перебирать пальцами, втирая подушечку большого в остальные. Проверял моторику.

Кажется, этим идиотам сорвало крышу. А это плохо. Я лихорадочно соображал, как выкрутиться. Я до последнего считал, что меня не тронут. А тут такое…

Ренар уловил смену моего настроения.

Спустя полчаса в кабинет ввели врача. Тот деловито прощупал мое плечо, проверил локтевые сгибы, заставил поочередно сводить пальцы в кольцо. Долго разглядывал въевшуюся в кожу металлическую пыль и старые шрамы от штихелей.

— Он в норме, — отрапортовал лекарь. — Переутомление, ему нужен сон.

Врач вышел. Ренар смотрел на мои кисти. В его глазах читалось удовлетворение.

Счет времени я потерял окончательно. За окном вроде бы рассвело, во дворе менялся караул, а может, мне просто казалось из-за звона оружия. Позже служащий притащил новые свечи, запалив их от жаровни. Лемер отстегивал мне правую руку для росписи, потом снова стягивал кожу. При каждом движении плечо простреливало до самого локтя. Чтобы понять смысл одной строчки в протоколе, приходилось перечитывать ее по три раза — буквы плыли.

В кабинет зашел Ренар, выставил Бове за дверь, писарю велел оставить листы. Передо мной положили четыре страницы, исписанные каллиграфическим почерком.

— Господин министр готов закрыть ваше дело, — начал Ренар. — Нужна лишь формальность. Ваше объяснение.

Стряпчий, сочинивший эту бумагу, оказался талантом. Он виртуозно слепил воедино две линии. По первой выходило, что я держал канал с Толстым, а некий анонимный посредник таскал мои директивы за Неман. Вторая линия делала из меня главного политтехнолога Парижа: якобы я через свои ювелирные поделки умышленно сеял пораженческие настроения в салонах. Вишенкой на торте шло мое негласное руководство диверсантами. Прямое командование из-под ареста мне шить не стали почему-то. Вместо этого изящно сформулировали, дескать, русские офицеры продолжают работать по моим «заранее утвержденным схемам».

Жозефине предлагали роль наивной жертвы. Министерство великодушно обещало не впутывать ее в официальное расследование, если я подпишу бумагу о том, что цинично использовал ее доверие.

— Имя посредника можете пока оставить при себе, — Ренар говорил так, будто мы обсуждали меню на ужин. — Подтвердите сам факт его наличия и подпишите объяснение. Я доложу министру, и вы вернетесь домой.

На первом листе зияло место для моего имени. На последнем — уже красовалась дежурная фраза о добровольном чистосердечном признании.

Соблазн был силен. Чиркнуть пером — и я сяду за верстак, возьму штихель, а Жозефина избавится от полицейской слежки. Можно было бы даже поверить Ренару, не будь в тексте этой поганой строчки про «неизвестного посредника».

Стоит мне расписаться под существованием канала, и тайная полиция начнет грести всех подряд. Назначат посредником любого, кто подходил по времени визитов. Первой пустят в расход де Вилье. Выбьют из нее следующую фамилию. А после каждой новой диверсии Отряда Ренар будет трясти этой бумагой, доказывая, что сеть все еще активна.

— Когда меня вернут в Мальмезон?

— Сразу после доклада министру. Возможно, уже завтра.

— А мастерская?

— Я подам ходатайство о снятии печатей, как только дело закроют.

Он обещал ровно то, что мог пообещать мелкий чиновник. Я уставился на него воспаленными глазами.

— Дайте мне поспать. Прочту это утром.

— Утром текст не изменится, — отрезал Ренар. — Зато за ночь о вас узнают еще в десятке парижских гостиных.

Он снова напомнил про заговор Мале. Месяц назад гарнизонные офицеры сжевали липу о смерти Наполеона и сдались мятежникам с фальшивыми бумагами. Полиция обмишурилась, и теперь министерские рвали когти, чтобы найти крайнего за новые слухи.

Лемер сунул мне кружку с водой. Я отпил и еще раз просмотрел финальный лист.

Я брезгливо отодвинул бумагу.

— Я не подпишу этот бред.

Ренар чуть приподнял бровь:

— Отказываетесь спасти госпожу де Богарне от допросов?

— Вы предлагаете чушь.

Он не стал давить. Писарь деловито зафиксировал отказ, после чего Ренар кивнул Лемеру: уводи.

Мы долго спускались по крутой каменной лестнице в подвал. В камере белели полосы на стенах от выломанных полок да торчали ржавые крюки в кладке. Под потолком — крошечное оконце, через которое виднелись только сапоги патрульных. Стол, стул с жесткой спинкой, узкая койка.

Лемер швырнул меня на стул и расстегнул ремень. Кисти горели от прилившей крови. Я сжимал и разжимал кулаки, растирая суставы, когда в камеру ввалился врач.

Снова проверка пульса. Надавил на ногтевые