Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Сегодня мне снова доложили, что ваш орел обломал коготь под Смоленском, — начала Жозефина. — Хотя хозяйка клянется, что повреждение появилось за несколько лет до войны.

Я промолчал. Жозефина посмотрела мне в глаза.

— Когда вы догадались, что люди станут искать в ваших работах политику?

— На первом же вечере.

— И все же продолжили принимать подобные заказы.

Набалдашником трости я указал на эскиз вдовьей подвески.

— Мог отказаться от поврежденных вещей и лепить оправы по одному образцу. Жандармам спалось бы спокойнее. Камни пришлось бы хоронить под грудами металла.

Жозефина выслушала. Чем дольше она молчала, тем хуже выглядело ее положение. Она дала мне крышу, выбила разрешение работать, сама показывала мои побрякушки парижскому свету. Ищейки Фуше в любой день могли решить, будто русский пленник наладил в Мальмезоне выпуск политических агиток.

Мне грозили карцер и ужесточение режима. Жозефине могли предъявить, что она превратила собственный дом в антинаполеоновское гнездо.

— Я не прошу вас вырезать на каждом камне лютики, — произнесла она. — Мне нужно знать: вы сознательно использовали мой дом?

— Никаких шифров в украшениях нет. После истории с брошью стало ясно, что эти идиоты найдут политику даже в пуговице. Это же очевидно.

Жозефина взяла яшму и повертела под лампой.

— О камнях вы рассуждаете точно так же, как рассуждали о войне. Находите слабое место, потом объясняете про трещину.

— Трещину видно сразу. А вот чужие решения угадывать сложно.

— Даже решения Наполеона?

Усмешка уже тронула губы, но тут же исчезла: Жозефина спрашивала всерьез. Кажется, она подошла к той грани, ради которой я в принципе нахожусь именно здесь.

— Бонапарт мог остановиться раньше. Мог выиграть генеральное сражение или принудить Александра к миру. Здесь невозможно угадать. Не стоит из меня делать пророка.

У нее на столике была карта европейской части России. Жозефина пододвинула ее ко мне.

— В Италии, Австрии и Пруссии французская армия кормилась за счет занятых земель. — Она коснулась бумаги пальцем. — Почему в России прежний порядок перестал работать?

Зрит в корень. Так я и рассказал. Но, с другой стороны, Жозефина ко мне добра — хотя не знаю почему. Может надо быть к ней добрее?

— В Европе корпуса шли через густонаселенные земли. Рядом почти всегда находились города и склады. В России расстояния огромные, деревни бедные, а русские перед отходом выгребали все до зернышка. По одной дороге прошли десятки тысяч людей и лошадей. Последним колоннам оставалась пустая земля.

— Наполеон мог остановиться, — задумчиво прошептала она.

— Мог. Тогда пришлось бы признать провал кампании и объявить всей Европе, что Александр плевал на его ультиматум. С каждым переходом на восток повернуть назад становилось труднее. После пленения и смерти ключевых маршалов многое изменилось. Нужно решать: отступление, зимовка среди разоренных земель или попытка выпросить мир.

— Значит, теперь ему требуется перемирие.

— Судя по слухам, ему нужно время, чтобы собрать отставших, перераспределить лошадей и снова вытянуть толпу в колонны. Русским такая передышка ничего не даст, поэтому Александр его не слушает даже.

Тонким пальцем Жозефина провела по дороге от Смоленска на запад.

— Вы блестяще объясняете происходящее сейчас.

Мне нечего было ответить. Жозефина долго молчала.

— Я сама подогревала сплетни, когда показывала ваши работы гостям, — наконец сказала она. — Хватит. Отныне заказчики будут забирать украшения без представлений. В моем салоне их больше не обсуждают.

— А мастерская?

— Пока министерство не прислало новый циркуляр, работайте. Я перестану подбрасывать полиции поводы.

Копии эскизов Жозефина сгребла со стола, сунула управляющему и приказала утром вернуть яшму хозяйке. Подвеску с саламандрой с шеи она так и не сняла.

Перед уходом я поблагодарил ее.

Жозефина ответила, что мои благодарности пригодятся позже, когда станет ясно, во сколько ей обойдутся русские загадки. Сказала она это тихо, даже без упрека.

На следующий день у ворот загрохотали колеса. Из закрытого экипажа высадилась столичная команда: особый комиссар Министерства полиции, двое сыщиков и писарь. Жозефина приняла их в малой гостиной, затем велела привести меня.

Комиссар по фамилии Ватель шлепнул на стол бумаги, перевязанные серой тесьмой. Назвал меня по имени и сухо осведомился, в каком чине я состоял на момент пленения.

— Прапорщик.

— Ваш русский представитель указал в списках на обмен другой чин.

Из папки Ватель достал французский перевод и незаверенную копию русской выписки. Оригинал с печатями, видимо, осел в военном министерстве. По краям бумаги виднелись дата приема, подпись французского комиссара по пленным и штамп Главной квартиры.

Задуманная Толстым цепочка сработала.

Еще до оставления Смоленска русские и французы договорились обменять тяжелораненых. Наш парламентер под шумок привез поименные списки пленных и приложил бумаги на тех, кого произвели в следующий чин уже после пленения. Французский комиссар сгреб все разом. Штабной курьер доставил бумаги в Главную квартиру, оттуда их с оказией переправили в Париж.

— Министерство получило эти документы через комиссара по обмену, — пояснил Ватель. — Нам требуется подтвердить вашу личность.

В русском тексте стояла до боли знакомая канцелярская формула: «Высочайше пожалован чином штабс-капитана, с зачислением по армии, за отличие при исполнении особого поручения». Ни слова про Наполеона, ни намека на обстоятельства моего пленения.

Дата приказа… В тот день меня еще трясло в телеге французского обоза; в горячке я порой не разбирал, кто меняет мне повязки. А в штабе уже знали: дело сделано. Знали — и верили, что я жив.

Несколько секунд я просидел, уставившись в канцелярские строки, которые догнали меня через всю охваченную войной Европу.

— Имя и прежний чин указаны верно? — Голос Вателя заставил поднять голову.

— Верно.

Он подал перо для письменного подтверждения. Под французским переводом я черкнул, что бумага относится ко мне и на момент пленения я состоял прапорщиком. Подпись удостоверяла личность: штабс-капитаном меня сделал император Александр.

Жозефина пробежала глазами перевод.

— Ваш государь произвел вас сразу штабс-капитаном?

— Именно так гласит русский документ, ваше величество, — ответил Ватель.

Бумаги он спрятал и положил на стол приказ министра Фуше. Коротко и ясно: мастерскую опечатать, журналы и эскизы изъять, все имущество описать. Главным пунктом шло расследование — не передавал ли русский офицер военные сведения и не занимался ли политической агитацией посредством ювелирных изделий.

Жозефина потребовала проводить обыск при ней либо при управляющем: в мастерской хранились драгоценности ее гостей. Ватель спорить не стал и согласился.

Мы спустились в мастерскую. Писарь принес оба журнала и дополнительную опись. Ватель сверил даты, полистал страницы.

Комиссар ничего не нашел, но все же заявил:

— В любом случае, пройдемте с