Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Бери, Гриша. В частном доме мне проще будет разжиться, чем тебе в твоем…

— Тебе нужнее, — попытался я вернуть монеты.

— Половину себе оставлю. Бери, не спорь.

Мой футляр с инструментами жандармы опечатали и убрали в отдельный ящик.

— Я вызнаю, кто вхож в Мальмезон, — негромко произнес Толстой. — Через салоны или прислугу — неважно. Лазейка найдется.

— Сперва сам устройся. И найди способ подать весточку.

— Найду. А ты присмотрись, кто там у них за главного и как ходят письма.

Мы говорили о приземленных и понятных мелочах. У городской черты возчики остановили обе коляски во дворе почтового дома. Толстого вежливо, однако твердо пригласили в легкий экипаж под охраной двух офицеров. Ему вернули плащ и книги.

Мы крепко пожали руки и тепло обнялись. Федор Иванович негромко спросил:

— Как бок?

— Почти не тянет.

— Смотри там, не увлекайся винными пробами.

Я рассмеялся, Толстой взялся за дверцу кареты, и подмигива мне ввалился внутрь.

Толстого увезли, через минуту за поворотом уже никого не было.

Капитан попрощался без лишних слов.

Новая охрана сопроводила меня в карету. Занавески плотно задернули, дверцу снаружи заперли на ключ. Через узкую щель в раме я видел кусок мостовой и колеса встречных бричек. Снаружи кричали разносчики, спорили мастеровые, бранились извозчики, где-то неподалеку колокол созывал прихожан.

Газетчик надрывно выкрикивал заголовки о «славной зимовке Великой армии в Смоленске». Какой-то прохожий купил номер и тут же, не отходя от лавки, спросил спутника, почему в бюллетене ни слова не сказано о Москве.

Под охраной четырех жандармов я оставался для толпы очередным безымянным пассажиром за темными шторами. Полиция явно избегала лишнего.

Постепенно улицы становились тише, прохожих попадалось все меньше. Возчик миновал кварталы западной окраины, проехал еще одну заставу и вывел лошадей на загородный тракт. Возчик проезжал мимо садов и невысоких пригородных домиков.

Тюремных стен и полицейских управлений впереди не оказалось. Возчик направил карету дальше на запад.

За западной заставой он перестал беречь коней. На загородной дороге тряска ослабла, и меня мерно покачивало. В узкой щели я различал придорожные ограды, голые ветви деревьев и редкие встречные экипажи.

Конвойные знали дорогу, у развилки старший жандарм поравнялся с кучером и приказал сворачивать на Рюэль.

Еще через несколько миль кучер остановил экипаж перед массивной каменной оградой. Конвойный, не слезая с седла, звонко ударил рукоятью плети по дубовой створке ворот. После коротких переговоров и проверки подорожной нас пропустили через боковой въезд.

Во дворе садовники готовили поместье к зиме. Двое тащили тяжелые кадки под стеклянные своды длинного павильона, третий тщательно укрывал соломой молодые саженцы. Воздух здесь был особенным, замес из мокрой земли и древесного дыма. У служебного крыльца нас ждали управляющий, камердинер и господин, в котором угадывался врач.

Старший жандарм вручил управляющему запечатанный пакет. Тот бегло прочел предписание, расписался в журнале и несколькими распоряжениями распределил посты. С этого часа управляющий ведал моим распорядком, а жандармы охраняли дом снаружи.

В отведенной комнате все было готово к приему: свежее белье, вода для умывания и накрытый стол. Управляющий положил перед чернильницей стопку бумаги и перья.

— Извольте знать: переписка разрешена, — сообщил он. — Полиция будет просматривать каждое письмо перед отправкой. Входящую почту сперва доставят мне.

— А прогулки?

— В сад можно выходить только с дозволения и под присмотром.

Дверь оставили открытой, жандарм в коридоре видел каждое мое движение. Из окна открывался вид на боковую аллею и оранжерею. Посты расставили грамотно: караульный у ворот держал под надзором служебный двор и все подходы к дому.

Врач осмотрел раны, придирчиво расспросил о тяготах пути и заставил проделать несколько гимнастических упражнений. Кроме медицины, его ничего не занимало.

— Заживление идет превосходно, — объявил он, делая пометки в журнале. — Сегодня вам предписан покой. Если беседа затянется до позднего вечера, настаивайте на отдыхе.

— Беседа?

— Вам разъяснят.

После ухода врача управляющий потребовал досмотреть вещи. Жандарм разложил на салфетке щипцы, тонкие надфили, отвертки и молоточек. Управляющий изучил каждый предмет, проверил насечку и попробовал пальцем заточку шила.

К ужину камердинер принес безупречный сюртук французского кроя, жилет и рубашку из тончайшего полотна.

— Позвольте предложить вам переодеться, — вежливо произнес он.

— Благодарю, но я останусь в своем.

Камердинер критически оглядел потертый локоть и застарелое пятно у шва.

— В таком случае его нужно немедленно привести в порядок. Времени у нас мало.

Слуга со щеткой сотворил маленькое чудо, пока камердинер помогал мне с воротником. На расспросы он отвечал скупо, с той безупречной выправкой, которая выдает человека, годами служившего при дворах.

Мне стало неловко, от меня воняло, а я уперся. Даже успел пожалеть о своем упрямстве. Радовало, что слуги действительно постарались привести меня в относительно чистое состояние.

После этого мне заявили:

— Прошу вас, следуйте за мной.

Мы миновали небольшую гостиную. На столике стояла шкатулка темного дерева; мастер закрепил бронзовые накладки так искусно, что спрятал головки винтов в орнаменте. На крышке виднелся след старой, очень бережной реставрации. Владелица явно дорожила вещью и не спешила менять ее на новомодные безделушки.

В следующей зале камеристка укладывала в ларец камею. Оправа была на добрый век старше самой резьбы, однако мастер подогнал ее так плотно, что между металлом и камнем не осталось щели. Здесь ценили старых мастеров. Это радовало.

У дверей в зимний сад пришлось задержаться: слуги вносили последние растения. Среди зелени я узнал экзоты, которые в мое время стоили целое состояние, а здесь требовали еще и армию садовников для ухода.

Я сопоставил Рюэль, оранжереи, страсть хозяйки к коллекционированию и почтительность полиции. Теперь сомнений не осталось: меня привезли в Мальмезон.

Когда-то я отправил сюда недобрую, по сути, записку. Думаю, у Жозефины есть ко мне вопросы. Да уж, когда я, наконец, перестану попадать в эти неприятности?

Камердинер провел меня к последней двери. Камеристка строго оглядела мой дорожный костюм и негромко произнесла:

— Ее Величество ждет русского мастера.

За дверью мягко заговорила женщина. Камердинер вошел первым и пригласил меня.

Глава 18

С улицы тянуло тяжелым духом роз и мускуса. У распахнутого окна сидела Жозефина и смотрела на залитый солнцем сад Мальмезона. На первый взгляд ей можно было дать от силы тридцать пять; возраст выдавали бездонные глаза. Тончайший белый муслин облегал фигуру, подчеркивая креольскую породу, какую ни за какие деньги не купишь.

Спину она держала прямо, без дворцовой деревянности. Заслышав мои шаги, повернула голову и мягко улыбнулась, чуть разомкнув губы. В полумраке гостиной кожа отливала дорогим