Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

Наступила мертвая тишина. Только ветер свистел над сопкой, да продолжала ухать артиллерия где-то за рекой, теперь уже звучавшая как похоронный марш нашим надеждам. Отступление… Значит, все. Первый бой — и сразу поражение. Катастрофа.

— Всем частям передать! — рявкнул Кашталинский, стряхивая оцепенение. — Оставить заслоны, отходить организованно! Штабу — немедленно сворачиваться! Вы, — он ткнул пальцем в вестового, — найдите начальника артиллерии! Пусть прикрывают отход! Живо!

Офицеры бросились выполнять приказ, расталкивая друг друга, крича ординарцам. Началась суматоха, еще более нервная и хаотичная, чем прежде. Командный пункт, минуту назад казавшийся островком порядка среди боя, превратился в разворошенный муравейник.

А я? Что делать мне? Мой госпиталь… Он там, в лощине. Люди, имущество. Что теперь? Формально — мы подчинены дивизии. Значит, и нас касается приказ. Но куда? С повозками? По грязи, на выбившихся лошадях? Это не отступление, а эвакуация через ад.

Я бросился туда, где оставил лошадь. Вернее, туда, где она должна была стоять. Лошади не было. Вместо нее на земле лежала груда окровавленного мяса и обломков костей. Прямое попадание осколков. Моя казачья лошадка, мой единственный транспорт… Мертва.

— Чёрт… — прошептал я. И только потом понял, что дрожу. Не от страха — от бессилия.

Внизу, у подножия сопки, мелькнул силуэт казака. Ординарец держал поводья. Не мои. Генеральские кони уже были под седлом. Просить? Поздно. На войне, когда всё рушится, лошадей никому не одалживают.

* * *

Я сорвался с места и, не разбирая дороги, скользя по раскисшей глине, цепляясь за кусты и воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Опоздать нельзя. Нужно разворачивать всех обратно. Немедленно! К Фынхуанчену? Это где? Или попытаться пробиться к Мукдену? Куда? Хаос…

В лощине уже царила тревога. Люди смотрели вверх, в сторону сопки, где разорвался снаряд. Они ждали сигнала, ждали плохих вестей — и получили. Михеев, Жиган, Гедройц стояли у повозок, как фигуры на шахматной доске перед рокировкой. Увидели меня — грязного, бегущего, растрепанного, с искажённым лицом. Все сразу поняли.

— Отступление! — выкрикнул я, подбегая к ним, задыхаясь. — Общий приказ! Японцы прорвались! Немедленно сворачиваемся!

— Обратно? Куда обратно? — Михеев подбежал ко мне. — Мы же только достали котлы варить ужин!

Мир снова поплыл. Земля заходила под ногами, тошнота подступила к горлу. Всё внутри качалось и шумело. Михеев придержал меня:

— Евгений Александрович! Вас ранило? Что с вами?

— Контузия… — пробормотал я. — Снаряд рядом лег… но живой. Всё потом. Сейчас — эвакуация. К Фынхуанчену — на север. Тем путём, каким пришли. Разворот немедленно!

Жиган, как всегда, среагировал первым. Не задавая лишних вопросов, он уже рявкал:

— По коням, сукины дети! Живо! — он уже дёргал за поводья ближайших лошадей. — Разворачиваемся! Грузимся, туда его, быстро, как на пожаре!

Началась лихорадочная суета. Нервы были на пределе. Сестры бледные, санитары растерянные. Кто-то что-то уронил, кто-то наступил на чью-то руку. Никто не просил прощения. Не до того.

Гедройц командовала коротко и чётко, укладывая коробки с инструментами так, будто каждая минута стоила жизни. Сестра Волконская звала поимённо санитарок, но её голос тонул в гуле шагов, всхлипов, скрипа упряжи.

Михеев подвёл меня к ближайшей повозке и практически втиснул внутрь:

— Ложитесь, поедете лежа. Вы с лица на покойника похожи.

Я не стал спорить. Навалилась слабость, с какой не справиться даже усилием воли. Лежал, слушал, как они бегают, кричат, грузят. Где-то снаружи рычал Жиган:

— Ставь поперёк! Не влезет — пни, чтоб влезло! Мы не на парад едем…

Кто-то матерился от страха, кто-то — от усталости. Лошади тяжело сопели, срывались с места и тут же увязали. Они были не меньше нас на грани.

— Не разбиваться! Колонной, друг за другом! Кто отстанет — считай, остался здесь! — командовал Михеев.

Наконец обоз сдвинулся. Медленно, неуверенно. Подгоняя измученных лошадей криками и кнутами, мы поползли по раскисшей дороге на север, прочь от грохота боя, который теперь звучал за спиной, как дыхание неотвратимой беды.

Путь назад был сущим адом. Дорога, и без того плохая, после прошедшего дождя и движения войск превратилась в вязкое месиво. Колеса глубоко увязали в грязи, лошади выбивались из сил, скользили, падали. Мы толкали повозки, подкладывали под колеса ветки, ругались, обливались потом и грязью. Скорость была черепашьей.

Я не выдержал, вылез из повозки, тоже начал помогать ездовым. То и дело накатывала тошнота, но спасал пустой желудок — я уже давно ничего не ел.

Дорога продолжала оставаться адской. Вязкая жижа засасывала колёса, тянула за сапоги, не отпускала. Повозки срывались с курса, лошади спотыкались, вырывались, падали на колени. Мы толкали, тянули, проклинали, срывали голоса. Усталость уже не ощущалась — была только тупая необходимость двигаться.

* * *

К полудню одна из наших самых тяжелых подвод, груженая медикаментами и бельем, окончательно застряла. Огромное колесо глубоко ушло в топкую глину, ось накренилась. Мы бились около получаса, пытаясь ее вытащить. Выгрузили всю поклажу. Лошади рвали постромки, люди надрывались, подсовывая ветки, но все было тщетно. Подвода сидела намертво.

— Бросаем! — решил я, видя, что мы теряем время. Отставать было нельзя. — Перегрузить самое ценное на другие повозки! Живо!

Жиган с санитарами метались между телегами, как угорелые. Переносили ящики с медикаментами, инструменты, бинты. Что-то пришлось оставить — постельное белье, часть кухонной утвари, какие-то хозяйственные мелочи, даже кое-что из личных вещей. Увы, выбора не было. Мы оставили разбитую подводу на обочине, как памятник нашему бегству, и двинулись дальше.

К вечеру мы снова заблудились. Проводника у нас теперь не было, казаков тоже. А дороги расходились и петляли между сопками. Мы остались одни — усталые, до предела измождённые люди в чужой, равнодушной земле, под низким, гнилым небом.

Начал накрапывать дождь — мелкий, злой. Грохот артиллерии то отдалялся, то вдруг приближался, напоминая: фронт рядом, вот он, за складкой местности. Тревога стояла в воздухе как туман.

Ночевать пришлось прямо в поле. Без палаток, без костров — нельзя было светить и обозначать себя. Люди сбились в кучу у подвод, ели холодную солонину и сухари, запивая студёной водой. Туда я приказал бахнуть спирта. Не дай бог дизентерию подхватим, ну и для психики полезно. Хоть так чуть-чуть расслабиться получится. Лошади стояли с опущенными головами. Ни ржания, ни взмахов хвостами — только тихое, вымученное дыхание. Они тоже всё понимали.

Люди молчали, подавленные усталостью, страхом и неопределенностью. Рядом со мной сидела Варвара, совсем поникшая, кутаясь в плащ. Гедройц курила молча, не отрывая взгляда от темноты. Михеев тихо матерился себе под нос, перевязывая ногу какому-то