Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

Я подошёл к Жигану. Он стоял на отшибе, глядел в темноту, вытянув шею, словно хотел учуять опасность раньше, чем она придёт.

— Выберемся? — спросил я.

Он хмыкнул, не оборачиваясь:

— А куда мы денемся, ваше сиятельство? Выберемся. Главное — чтоб эти… косоглазые… на хвост не сели.

И в ту же секунду где-то за сопкой раздался короткий треск винтовочной стрельбы. Потом тишина. Но не мертвая — выжидательная.

Все напряглись, начали испуганно озираться. Надо было как-то отвлечь сотрудников.

— Вера Игнатьевна, не почитаете нам свои стихи? Я слышал, вы поэтесса.

Княжна сначала поотнекивалась, но потом все-таки прочитала пару стихотворений в стиле:

Глушь неведомых лесов,

Становище у кургана,

Звук гортанных голосов.

Кровь, оружия бряцанье,

Зверя хищнический вой

И полярное сиянье

Озаряет нас с тобой?…

Стихи, честно сказать, были так себе. Рифма хромала, тематика была мрачная. Это было совсем не то, на что я рассчитывал. Поэтому дал команду укладываться. Распределили дежурства, я назначил два поста из нижних чинов. И стоило лечь на конскую попону, как почти тут же провалился в сон.

* * *

Утром двинулись дальше, наугад выбирая направление на север по компасу. Дождь прекратился, но дорога не стала лучше. Мы шли медленно, измученные, голодные, злые. Каждый шаг — как сквозь вязкую вату. И с каждой верстой встречных становилось всё больше.

Солдаты брели толпами, многие без оружия, без командиров.

По дороге караван увеличился за счет двух подвод с ранеными, которых нам «подарили» на марше.

Где-то после полудня, когда мы ползли мимо полуразрушенной деревеньки и рощицы у дороги, Жиган, ехавший впереди, вдруг взметнул руку.

— Тихо. Глядите!

Он показал в сторону. Между деревьев, у обочины, толпилась группа казаков. Их лошади фыркали, переступали ногами. Что-то случилось.

— Что там? — я остановился рядом.

— Похоже, шпиона взяли, ваше сиятельство, — прищурился Жиган. — Китайца какого-то…

Мы подъехали почти вплотную. Действительно, в центре группы стоял человек в синей китайской куртке и штанах, руки связаны за спиной. Но что-то в его облике было не так. Слишком прямая для китайца осанка, довольно осмысленный, хотя и испуганный взгляд. Рядом на земле валялась европейского вида шляпа, явно не китайская, и моток чего-то черного, похожего на фальшивую косу.

— Шпион? — спросил я у дюжего урядника с суровым, обветренным лицом, который, видимо, был старшим.

— Так точно, ваше благородие, — буркнул урядник, козырнув. — Подозрительный тип.

К нам подошел молодой хорунжий, видимо, командир разъезда.

— Едем, ваше благородие, — доложил он мне, — глядь — этот хмырь из кустов выныривает. Один. Куды один китаец попрется в такой суматохе? Да еще и зыркает по сторонам, будто высматривает чего. Мы к нему — он деру. Догнали. Говорит — «моя не понимай». А у самого… гляньте…

Хорунжий рывком распахнул куртку пленного. Под ней оказалась серая японская военная гимнастерка. Сомнений не оставалось.

Пленный стоял неподвижно, опустив голову. Напротив него сидел на поваленном дереве хорунжий, а рядом топтался маленький, шустрый казачок, которого, видимо, использовали как переводчика из-за знания пары десятков китайских слов.

— Спроси его еще раз по-китайски, куда шел и что высматривал? — устало приказал казак.

Переводчик залопотал что-то высоким голосом, активно жестикулируя. Пленный молчал, глядя в землю.

— Не понимай его говори, вашбродь, — вздохнул казачок. — Упирается.

— А ну-ка, я его спрошу! — Урядник шагнул вперед, замахиваясь нагайкой. Он явно не отличался терпением. — Сейчас он у меня запоет!

Он уже собирался ударить, но я остановил его жестом.

— Постойте, урядник. Не надо.

Я подошел к пленному вплотную. Заглянул ему в лицо. Глаза умные, внимательные, сейчас полные плохо скрываемой ненависти и страха.

— Послушайте, — сказал я спокойно, но твердо, глядя ему прямо в глаза. — Сопротивление бесполезно. Мы знаем, кто вы. Скажите ваше имя и звание. Возможно, это облегчит вашу участь. Говорите по-русски. Я знаю, что вы понимаете.

Пленный вздрогнул. Он несколько секунд смотрел на меня, борясь с собой. Потом его губы шевельнулись, и он тихо, но отчетливо произнес на чистейшем русском языке, почти без акцента:

— Я отказываюсь отвечать на вопросы. Я — офицер императорской японской армии. Требую соответствующего обращения согласно международным конвенциям.

Казаки замерли. Урядник опустил нагайку, недоуменно глядя то на меня, то на пленного. Хорунжий присвистнул. Казачок-переводчик от удивления открыл рот.

— Вот те на… — пробормотал урядник. — А мы ему по-китайски… Ишь ты, басурманин…

— Что с ним делать будете? — спросил я хорунжего.

— Да сейчас вон на той березе и вздёрнем, — равнодушно кивнул урядник на дерево неподалеку. — Какие ещё конвенции? — презрительно сплюнул он в сторону японца. — Без формы, в гражданском. Не с чем тут возиться. Спасибо за помощь.

Как-то японский разведчик отреагировал на это заявление несколько вразрез с кодексом бусидо. Побледнел, глазки забегали. Осталось только заплакать и в ноги броситься с рассказом о малых деточках и маме-старушке, прикованной к постели.

— Может, в штаб для начала? — спросил я. — Офицер всё же. Наверняка он может дать честное слово, что поделится сведениями о противнике.

Вместо подготовки к сеппуку японец выпрямился и согласно кивнул.

— Я готов, — с пафосом произнес он, — дать слово офицера, что не буду скрывать сведения.

— Ишь, полные штаны наложил, а гонор девать некуда, — засмеялся урядник. — Ладно, шпион, повесить мы тебя всегда успеем. Пока с нами побудешь. Скажи спасибо его благородию, спас тебя.

Мы тронулись дальше, оставив казаков с их неожиданной добычей. Этот эпизод еще раз напомнил, насколько серьезна и опасна эта война. Японцы были не просто «макаками», как их пренебрежительно называли в тылу. Это был умный, хитрый и решительный враг, который действовал даже здесь, в нашем тылу, во время беспорядочного отступления.

Остаток дня прошел в тягостном движении на север. Мы пересекли вброд небольшую, но быструю речку, чуть не потеряв одну из повозок с ранеными — ее едва не снесло течением. Замученные лошади срывались, спотыкались. Люди шли молча, механически переставляя ноги в грязи.

К вечеру мы вышли к какой-то более широкой дороге, где движение отступающих войск было еще плотнее. Здесь царил полный хаос. Брошенные повозки, орудия, бредущие вперемешку солдаты разных частей, раненые, обозники, какие-то чиновники… Все стремились на север, к спасительному Фынхуанчену, который, по слухам, был уже где-то недалеко.

И мы сразу пристроились к этому потоку, стараясь не потерять друг друга в общей сумятице. Нам оставался последний рывок.

Глава 8

СЦЕНА

Въ Михайловскомъ манежѣ на второй день Пасхи была впервые поставлена новая пьеса «Портъ-Артуръ». Ни на афишахъ, ни на программахъ не былъ обозначенъ авторъ малограмотной окрошки, названной «пьесы изъ послѣднихъ событій на